— А там в коробках, надеюсь, презервативы? Лучший подарок для шлюхи, чтобы она случайно не заразила весь ваш замечательный офис. А то знаете, как бывает — сегодня ее «катает» молодой нарик, завтра — какой-то бомж.
«Молодой… нарик?»
На секунду мой мозг настолько зацикливается на этой мысли, что я перестаю слушать продолжение ее «истории». А она, судя по всему, забористая, раз Натка все-таки вырывается из-за моей спины, но Сашка снова становится громоотводом.
Нарик — это она про… Дубровского?
Типа, раз у него такая альтернативная внешность, то…?
Это настолько абсурдно, что я издаю неконтролируемый, похожий на смех звук.
И это окончательно срывает Юлю с катушек.
Она начинает верещать, набрасывается на Сашку с кулаками. Он подставляет себя под удар, но чем больше она лупит его по плечам и голове. Тем сильнее становится каждый следующий удар и громкость ее крика.
— Юля, закрой рот. — Саша берет ее за плечи и решительно встряхивает. Возможно. Даже немного перебарщивает, потому что ее голова пару раз странно болтается на шее, словно у поломанной куклы.
— Во всех свои проблемах виновата только ты сама.
Он говорит абсолютно правильные вещи, но в эту минуту Юля не готова их услышать.
В ее глазах вспыхивает ярость, стремительно трансформирующаяся в бешенство. Она издает какой-то не то вскрик, не то рычание, и вскидывает руку. Откуда в ее руке появляется стакан — кажется, с вином — я без понятия. Прежде чем кто-либо успевает среагировать, она делает резкое, широкое движение, целясь явно не в Сашу, а скорее в воздух между ним и мной, но Сашка стоит слишком близко.
Ярко-красная жидкость разлетается брызгами, и большая часть попадает прямо на белую рубашку Григорьева, оставляя огромное, безобразное пятно на груди и плече.
Тишина. Кажется, даже Юля на секунду замирает, осознавая, что она сделала.
Саша смотрит на пятно на своей рубашке, его лицо каменеет. В глазах больше нет ни усталости, ни грусти — только холодная жесткость.
— Все, блядь, с меня хватит, — его голос по прежнему не громкий, но звучит как приговор.
Он хватает Юлю за локоть, пальцы сжимаются так крепко, что даже в полумраке зала я вижу побелевшие от напряжения костяшки на его смуглой коже. — Я везу тебя домой. Прямо. Сейчас. И ты больше никогда, слышишь меня, никогда даже на шаг к ней не подойдешь, поняла?! И не дай тебе бог ослушаться, Юля, или я перестану корчить понимающего мужа.
Он почти волоком тащит ее к выходу.
