— Боишься, что по роже тебе дам? — бешусь, потому что воздух из его рта — такой же сладко-табачный, уже абсолютно отчетливо «целует» мои губы.
— Боюсь, что убежишь. — Делает глубокий, очень медленный вдох. — Прости. Пожалуйста, прости, Би.
Его голос становится совсем тихим.
Мы смотрим друг на друга, и у меня в голове почему-то отдается, что ему ведь жутко неудобно так стоять, согнувшись надо мной как слишком высокому дереву. Я тоже не коротышка, у меня стандартный метр шестьдесят один, но рядом я кажусь и правда очень маленькой.
Он так искренне просит прощения.
Я хочу сморгнуть это странное давящее наваждение, буквально вырывающее из меня «прощаю», потому что… правда простила. И, может быть, если я скажу…
Дубровский на секунду с шумом втягивает воздух, отводит подбородок и убирает руки, чтобы прикрыть кулаком рвущийся из груди кашель.
Я все-таки моргаю — и наваждение испаряется.
Остается только стоящий передо мной молодой придурок, который сначала вытер об меня ноги, потом позвал меня на свидание, наплевав на то, что у него есть постоянная женщина, а потом сам себя назначил искупившим вину, решив, что может просто так сказать «прости» — и это зачтется.
Я отступаю от него на шаг — это не много, но теперь между нами есть свободное, не наполненное его запахом и теплом тела пространство, в котором я могу спокойно дышать.
Этого достаточно, чтобы справиться с эмоциями и взять себя в руки.
Может, не до конца, но мозг уже работает.
— Би, хотя бы дай мне просто…
— Я тебя давно простила, Дубровский, — перебиваю слишком резко, но спокойно.
Просто потому что не хочу его больше слушать. — Серьезно. Никаких обид.
Он прищуривается, серебряные глаза за длинными ресницами темнеют.
Ищет подвох? Нет никаких подвохов.
— Я правда не держу на тебя зла, — и даже сносную доброжелательную улыбку изображаю, потому что надо. — Я просто… знаешь… хочу все забыть. Однажды проснуться и побежать в душ не потому, что до сих пор тебя смыть хочется, а просто потому что так надо.
Дубровский хмурится сильнее.
Со свистом втягивает воздух через ноздри, резко снова сует ладони в передние карманы джинсов. Я запрещаю себе смотреть, но каким-то образом вижу, что джинсы с ремнем оттягиваются вниз, и над белой резинкой белья проступает тонкая, почти невидимая полоска совершенно голой кожи возле пупка. Там, кажется, шрам? Два?
Хотя, какая мне разница?
В горле становится сухо, но я знаю, что если сделаю хотя бы глоток из стаканчика — выдам себя в головой.
