Не знала, вернее, не понимала я и того, что произошло в машине. Как получилось, что я позволила ему? Как позволила себе?
– Мам, – позвал меня Никитка за завтраком. – Мам! – уже требовательнее, потянул за рукав.
Я вдруг почувствовала запах шоколада.
– Никита! – ахнула я, посмотрев на сына. Вся мордашка того была перемазана сладкой пастой. Руки, скатерть и мой рукав тоже были в шоколаде.
Отлично! Похоже, я так ушла в себя, что начисто перестала воспринимать всё, что творилось вокруг.
– Кто тебе разрешил лезть в банку руками? – схватив салфетки, я принялась оттирать маленькие пальчики.
– Что это за манеры, Никита? Я тебя такому учила?
Сын хлопал ресницами, напустив на себя невинный вид. Только меня, в отличие от других, этим было не пронять. Строго глянув на него, я указала на ванную. Нехотя, он сполз со своего места и пошёл отмываться. А я так и стояла, смотря ему в спину.
Рано или поздно этим бы всё и кончилось. И какая разница, что было между нами в прошлом, если я всё так же чувствовала дрожь от прикосновений Воронцова? Сын остановился и повернулся, не понимая, почему я не иду с ним.
Я и сама не понимала.
– В ванной я поставила его на табуретку и, включив воду, строго спросила:
– Так ты ответишь мне, кто тебя учил так себя вести?
Он насупился, сжал губы.
– Я спрашивал тебя, можно ещё или нет, а ты не ответила.
– И ты решил, что можно.
Он наивно кивнул. Я принялась оттирать его ладошки. К глазам вдруг подступили слёзы. Да почему же между нами с его отцом всё наперекосяк?! Ну почему?!
– Мамочка, не плачь, – вдруг жалобно сказал сын и повернулся.
Потянулся ко мне. – Я больше не буду.
Я вдруг всхлипнула. Слёзы неудержимо покатились по щекам.
– Иди доедай свой завтрак, – я сняла его со стула и сунула в руки полотенце. – Иди, я сказала! – почти прикрикнула.
Как только сын исчез, я громко и надрывисто заплакала. Всю ночь я держалась, но его чистые глаза, любовь и крохотные ладони стали последней каплей. Его отец выставил меня за дверь, а я, как последняя дура, стонала под ним этой ночью и чувствовала себя так хорошо, как не чувствовала ни разу за последние годы.
Пять чёртовых лет ему не было до меня дела, не было дела до своего ребёнка, которого он по одному ему понятным причинам считал не своим, а я…
Разозлившись на саму себя, я умылась холодной водой, подержала под струёй ладони и, поглубже вдохнув, заставила себя перестать реветь.
Когда вернулась, Никита сидел за столом над пустой тарелкой. Даже банка с пастой осталась там же, где была.
