— Вот как… — говорит он и глубоко задумывается. Мы снова двигаемся в путь и успеваем дойти до угла, прежде чем Азамат продолжает: — Что ж, вам виднее, мы-то помним свою историю всего на несколько столетий назад. Однако до сих пор я был уверен, что мы осели на Муданге примерно в двенадцатом веке по земному летоисчислению. Как понимаю, ваши корабли появились существенно позже.
— Да уж, — говорю. — У нас в то время еще и Америку не открыли…
И встаю как вкопанная во второй раз.
— Америку, — повторяю тупо.
— Это… какой-то регион на Земле? — хмурится капитан.
— А что с ним такое?
— Просто… э-э-э… самые похожие на вас люди жили как раз там. Но мы, в смысле европейцы… — много ему это скажет, ага, — в смысле те, кто наукой занимался, впервые с ними встретились в пятнадцатом веке, и то в конце.
— А теперь не живут?
— Все перемешались, — пожимаю плечами. Обойдется без кровавых подробностей, мне пока жизнь дорога.
— Так… вы что, думаете, наши предки научились строить звездолеты задолго до ваших, а вы об этом ничего не знаете?
— Ну про них мало что известно, но ходит много всяких невероятных легенд.
То есть я бы сказала, что если кто и мог такое отчудить, то это были они. Вы вон до сих пор в одиночку собрать звездолет из подручных средств можете.
— Вы преувеличиваете, — улыбается. — У нас просто высоко ценится способность к ручному труду.
— Вот-вот, — говорю. Что-то больно красиво выходит. Только вот язык у них уж больно на монгольский похож. Конечно, какой там язык был у тех индейцев, я не знаю, но…
— А чем вам так не понравилось имя Хранцицика? — Азамат параллельно переключается на лингвистику.
Я снова ржу, просто не могу остановиться.
— Очень, — говорю, — смешно звучит на моем языке.
Азамат качает головой.
— Это значит «дождевой цветок», он в дождь родился.
Ну да, я даже понимаю. Можно подумать, от этого легче.
— Признаться, до знакомства с вами не знал, — продолжает Азамат, рассматривая меня, — что на Земле есть другие языки, кроме всеобщего.
— Ха! — фыркаю.
— Три тыщи не хочешь?
— Сколько?!
О-о, я вывела его из душевного равновесия! Как мне нравится, когда он так таращится!
— А как вы друг друга понимаете? — продолжает изумляться мой друг с моноэтнической планеты.
— Вот для того и всеобщий, — смеюсь. — Его не для космоса вводили, а для Земли.
— С ума сойти, — качает головой.
Ну вот, хотя бы я его развлекла немного, лицом просветлел. Что-то в нем есть неуловимо родное. Во внешности и даже в запахе.
