В противоположном от входа конце тамбура отодвигается занавеска, из-за нее выходит молодой человек в традиционном халате и приглашает нас внутрь. Кстати, Алтонгирел тоже вырядился, да и Азамат мою рубашку надел, а с гизиком он и так не расставался.
За занавеской длинная зала, и мы оказываемся прямо в центре. Мебели тут почти нет, только вдоль торцовых стен комоды, а под дальней от нас стеной на возвышении, на больших подушках, восседают все восемнадцать Старейшин. Они действительно выглядят старыми. Половина из них носит жидкие длинные бороды и усы, переплетенные лентами и гизиками и унизанные бусами (в том числе, кажется, драгоценными), другая половина — чисто выбритые.
Практически все седые, причем абсолютно белоснежной сединой. На Старейшинах богато вышитые халаты, яркие штаны и длинные мягкие сапоги, на некоторых еще те самые шапки с башенкой посередине. Комната ярко и равномерно освещена желтыми лампами, встроенными заподлицо в потолок.
Азамат и Алтонгирел (а Тирбиш с нами не вошел) поясно кланяются, и я повторяю за ними, поскольку не получаю никаких других инструкций.
— Азамат Байч-Харах, — скрипуче говорит сидящий напротив меня огромный дед с золотой цепочкой в бороде.
Азамат делает два шага вперед и садится на колени.
— Алтонгирел, ученик Изинботора, — называет дед."
"Алтонгирел тоже идет вперед, но занимает место не рядом с Азаматом, а у ног одного из бритых Старейшин поближе к левому краю, красивого, статного и не очень старого еще мужчины. И тут же принимается ему что-то нашептывать.
Тот кивает и громко говорит:
— Элизабет Гринберг.
У него такой сильный муданжский акцент, что я еле опознаю свое имя. Иду вперед и сажусь рядом с Азаматом, дико озираясь — а вдруг я должна сделать что-то другое? Но вроде нет.
Старейшины принимаются перешептываться, потом дядя напротив меня (видимо, местный церемониймейстер) спрашивает:
— А это твое имя — что?
Я с некоторым трудом соображаю, что он хочет узнать значение. С надеждой гляжу на мужа, но он не реагирует, смотрит перед собой, хотя вроде не в прострации.
— Азамат, — шепчу, — ну поговори с ним!
Он только коротко мотает головой. Алтонгирел смотрит на меня, как на убийцу. Вот подонок, мог бы заранее предупредить, что разговаривать нельзя! Ладно, будь проклята конспирация.
— Элизабет, — говорю неверным голосом, — божья клятва, — в муданжском языке удобно, что непонятно, кто кому поклялся, потому что этого я в свое время так и не удосужилась выяснить.
