Он все так же сидит за буком — и как глаза не посадил еще в этом вечном полумраке, — но при виде меня снова начинает теребить волосы. Вот ведь не дает полюбоваться!
— Оста-авь, — прошу.
— Да высохли уже, — пожимает плечам. — Не буду же я так ходить.
И берется за расческу. О-о-о, у меня есть идея.
— Дай я, — тянусь, только что не подпрыгивая на месте.
— Что? — не понимает он.
— Дай я тебя расчешу.
Судя по округлившимся очам супруга, я опять сделала что-то невероятное. Надеюсь, хотя бы не оскорбительное.
— Это что, какая-то традиция? — предполагает он, немного оправившись.
Врать не хочется, но очень хочется запустить пальцы в эту роскошь. Пожимаю плечами и, пользуясь его растерянностью, отбираю у него расческу. Она тяжелая, большая, с крупными зубьями. Из какого-то натурального пластика, вроде кукурузного. Поднимаю обеими руками тяжелые жесткие пряди и усаживаюсь с ними на кровать. При такой длине рядом стоять необязательно. Азамат завороженно смотрит, как я аккуратно разбираю кончики. Бальзам — бальзамом, но мне спешить некуда.
Постепенно забираю все выше — или, в данном случае, все ближе к хозяину. Наконец дохожу до головы, и тут стараюсь быть как можно осторожнее, не дай бог ему какое обидное движение померещится. Тем более что теперь на всю длину прочесывать приходится. Волосы такие густющие, что кожи на проборе почти не видно. Это ж как тяжело такую косу носить, подумать страшно. У меня у самой в свое время коса была ничего себе, это сейчас я все отстригаю. Так я помню, как мне было тяжело.
Но мои-то кудряшки с его гривой ни в какое сравнение не идут.
Ну вот, все хорошее когда-нибудь кончается. На расческе ни волоска не осталось. С ума сойти можно от счастья. Была бы я парикмахером, отдалась бы ему на этом самом месте. Теперь надо все это заплести, и чтобы концы не запутались. И как он один справляется?..
Азамат меж тем сидит, как будто с него портрет рисуют. Даже не моргает, по-моему. Приближаясь к концу косы, задумываюсь о завязке.
— Давай, чем закрепляешь, — говорю.
Он слегка вздрагивает от звука моего голоса и протягивает убитую жизнью черную резиночку. Господи, да тут шелковую ленту нужно… Но ведь сейчас опять начнет, что ему не подобает. Ладно, я ему вышью ленточку, и пусть только попробует не носить. Кстати, рубашку мою не надевает. Неужели что-то не подошло?
— Ну вот, — говорю, — готово.
Предъявляю ему аккуратную косу. Хвостик я нарочно оставила подлиннее, чтобы хоть чуть-чуть видно было, какая там красота.
