Но сколупни заскорузлую корку зла, и под ней найдется все, что есть у обычных людей, — добро и сострадание, прощение и даже нежность. Их у нас даже больше, потому что не растрачены, хранились годами.
Возникай, кент! И не стопорись. Тут есть девки,'какие сумеют полюбить тебя больше жизни. И не спросят о прошлом. А коль сам ботнешь, поймут и признают своим, что не испугался довериться. За эту веру чистую сторицей взамен возьмешь. И не пожалеешь никогда, что променял «закон — тайга» на судьбу простую.
Жизнь одна, кент.
Ее не так уж много нам осталось. И решиться на мое — труднее, чем опять вернуться в «малину». Там все привычно: яфзнь — игра. Но выигрыш берет смерть. Она никого не отпустила помирать на воле. А я надул ее. Слинял из-под носа. Я вытащил свой козырь и не отдам его никогда, никому. Я выиграл! Впервые и навсегда. А ты — решайся…
Знаешь, как зовется уже и моя деревенька? Свободное! Я жду тебя — в ней!
И еще. Тимофею от меня привет передай, коль жив он. Ему я судьбою своей обязан. За все. За то, что пусть под примусом, но заставил вкалывать.
Слепил из меня вчерашнего — нынешнее мое. И, не потребовав навара, подарил жизнь…»
Цыбуля уехал ранним утром первым поездом.
Далеко впереди, над лохматыми сопками всходило солнце. Там начинался новый день.
Поезд набирал скорость. Торопливо убегали из темноты вагоны. Вот и все. Последний загорелся, засветился в лучах. За сизым туманом в предрассветных сумерках скрылось из виду Трудовое…
Часть третья. Сучьи дети
Глава 1
Санька брел, утопая в снегу по колени.
Рыхлый, сырой, он забивался в сапоги. С утра было еще терпимо. Снег, схваченный морозом с. ночи, не выматывал. Но к обеду заливал в сапоги талую воду, и она чавкала, леденила нош.
А Санька шел от дерева к дереву. Вот зарубка-метка — на срез. И, взвыв, вгрызалась бензопила в ствол. Летели опилки. Немного усилий, и вместо дерева оставался в снегу невысокий пенек. Было дерево… Было, да не стало. А вальщик уже торопился к следующему, меченному засечкой. Оно дрожит, стонет. Больно.
Всякому живому на земле жить хочется. И прежде всего — человеку.
Уж какая она ни на есть распаскудная, а все же жизнь. С радостями и горестями, со слезами и смехом. И расставаться с нею добровольно не всяк захочет.
Жизнь… Раскинули деревья ветви, как зэки руки на шмоне. Ни шагу с места, ни вздохни лишний раз. На все про все — приказ и команда. Собачья жизнь. Но жизнь.
Серые, словно облапанные всеми дождями, деревья стыдливо прикрывали стволы голыми ветвями.
