Иначе — в ходку. И стыдят: мол, старуху обобрал. А где я свидетелей возьму? Я ж не знал, что такое стрясется. Скажи кто — не поверил бы. Чую, примйрить хотят. Оставить в легашке и накопать всякого. А у меня прежние ходки — фартовые. Вот и докажи, что не фраер. Взмолился, пообещал из-под земли свидетелей достать. А сам — к Кравцову. О нем я знал много. На мое счастье, он на месте оказался. Выслушал. Ничего не сказал. Только попросил в коридоре обождать. Я вышел. И веришь, дед, совестно признать, как баба, мокроту пустил.
Не хочу, а слезы сами бегут. От обиды. Ведь я к ней как к матери. А она — пропадлина, хуже зверя! Ну за что?
— И что ж Кравцов? — перебил дед.
— С час сидел я у него за дверями. Слышал, что звонил он, говорил с кем-то по телефону. Но слов не разобрал. Потом меня позвал. Велел написать, как все было. Прямо у него в кабинете я нарисовал. Он прочел и говорит, чтоб домой отправлялся. Я и поехал. А на другой день в Трудовое следователь из прокуратуры приехал. Как бы по факту заведомо ложного доноса, как я потом понял.
Вызвал меня, бабку, ее сына с невесткой. Они тогда еще не уехали. И давай допрашивать. Бабка на меня змеей шипит. А я ей в харю плюнул. Не сдержался. Знал, бить нельзя. Да и кого? А тут ее сын и говорит: «Мать поехала в Поронайск, имея в кармане всего тридцать рублей. Такая у нее пенсия. На все эти деньги купила кой-что. И действительно потеряла трояк, о чем дома указала. Никогда она не имела в кошельке пятидесяти рублей. Зачем она оболгала человека, кто ее знает? Она не может без брехни и сплетен.
Потому прошу не принимать во внимание ее заявление…» Следователь еще говорил с людьми, какие в тот день ехали в Трудовое и видали, как я водил старуху в столовую, когда платил за нее, достал из своего кармана не полусотенную, а стольник…
— Ну и дела-а, — покачал головой Притыкин.
— Пожалел тогда следователь старуху. Положено было за это ее на три года в тюрягу засунуть. Но с годами посчитался. Так она и на него за грубость жаловалась, — чертыхнулся Тимофей.
В зимовье на минуту стало тихо.
Так тихо, что было слышно, как стонет от лютого холода тайга.
— Знаешь, дед Коля, я ведь без мамки рос. Отец забулдыгой был. Мать из-за него на тот свет рано ушла. Потому всегда баб жалел. Ни одну не обидел. Мужики мы, другое дело. А бабы, думалось, в жизни для радости даны. Да только, знать, не всякая… Теперь я всех старух за версту обхожу. Ведьмы они. А Дуська — особо. Ее в Трудовом даже собаки ненавидят. Как учуют — сворой на нее бросаются.
