– Он и мне чуть палец не сломал! – подал голос амбал, за что удостоился пронзительного взгляда судьи.
– Так вот почему лихоимец был не связан, – кивнул бородач. И, обратив взор ко второму амбалу, добавил: – Степан, поутру десять плетей нерадивому.
– Помилуйте, – всхлипнул детина. – Третий раз плети за седьмицу.
– Ну, может, хоть на третий раз ума прибавится, – хмыкнул судья. – Разум – он через плети лучше всего доходит, уж поверь. – И, повернув голову ко мне, поинтересовался: – Ну что, согласен с обвинением али на дыбе повисишь для начала?
Как-то не улыбалось мне болтаться на жуткой машине для выворачивания суставов, да и жрать хотелось, потому я кивнул:
– Ага, согласен, все так, включая беглого холопа.
И еще я собирался взорвать Тайный приказ, так как порох под ним уже заложен, только фитиль поднести.
Писарь посмотрел на меня глазами круглыми, как у совы, и интенсивно заскрипел пером – небось новые показания записывал. Но был остановлен судьей:
– Это не пиши, брешет, по глазам вижу.
– И уже ко мне, доверительно: – Ну а не для протоколу. Зачем в Кремль приперся?
Я пожал плечами.
– Друзей-знакомых повидать, расспросить кое о чем.
– А что за друзья? И об чем расспрашивать их намерен?
– Друзья-то? – потянулся я, заодно незаметно растягивая путы, слишком сильно сдавившие руки. – Ну, Данила-дружинник, например. А узнать хотел одно – где мне найти слепого шама. Ты, случайно, про него ничего не знаешь?"
"Странно, но после моих слов судья заметно побледнел.
А писарь так вообще стал как свежепобеленная стенка. Да и мордовороты повели себя странно, будто во мне нечисть какую увидели: в их глазах явно промелькнул страх. Любопытно, что так могло напугать присутствующих?
Однако судья быстро пришел в себя и оттарабанил как по писаному.
– Подтвержденного признания дознаваемого достаточно для приговора. А именно – поутру повесить супостата на зубце стены, чтоб видели нео, что не удалась их задумка. На этом все. Увести.
– Эй, господин судья! – возмутился я.
– Как – все? А разве приговоренным к смерти не положен плотный ужин перед казнью?
Бородач замешкался:
– Утомил ты меня, лихоимец. Ладно, за чистосердечное признание выдать ему плошку каши, ломоть хлеба и кружку воды. Все, свободны.
На этот раз из зала дознания меня выводили оба здоровяка. Почтительно провели уже в другой бокс, попросторнее, с пустой бадьей и лежанкой, на которой валялся ворох относительно свежей соломы.
