Но зачем тогда Валентине было покушаться на Катю? Она-то чем ей насолила?
Я записал следующий параграф в листе, посвященном г-же Крюковой-Лессинг:
Покушение на Катю Калашникову:
мотив:
1) Катя могла видеть (но не придать этому значения, а после напрочь забыть), как Валентина Лессинг, хозяйка, подкладывает яд в тарелку Насте.
А Валентина не забыла того, что Катя это видела (или могла видеть). И тогда Лессинг решила убрать свою подругу Калашникову как опасного свидетеля.
Или возможен другой вариант. Я записал:
2) Настя Полевая могла на вечеринке сообщить Кате нечто, что порочило бы Валентину Лессинг.
За это свое знание какой-то гадкой детали из жизни Валентины тогда, 24 декабря, Настя поплатилась жизнью. А потом – и Катя едва не поплатилась.
Какая, интересно, это могла быть подробность? Насколько интимная?
Валя занималась проституцией? Снималась в порнографических фильмах? Увлекалась наркотиками? Или – решила убить своего мужа, Ганса-Дитриха – или как его там?
Я задумался и налил себе чаю.
Версии была хлипкими. Шаткими, прямо скажем, версиями. Качающимися от любого мало-мальски свежего ветерка.
И вопросы, которые разбивали (прямо-таки разметывали!) эти умозрительные построения, были просты: «Почему же Катя, узнав о Валентине нечто, ничего не сообщила об этом мне?»
Или: «Катюша, моя клиентка, – наверняка не раз перебирала в памяти обстоятельства трагической вечеринки у Лессингов. Отчего же она не вспомнила ничего подозрительного о Валентине?»"
"А она ничего этакого не вспомнила – напротив, в беседах со мной госпожа Калашникова не раз подчеркивала – в ответ на мои прямые вопросы: ничего нового – необычного, тревожащего или скандального, она в ходе вечеринки у Лессингов не увидела и не узнала.
Я глянул через улицу на два светящихся окна в прокуратуре – словно в надежде, что кто-то мудрый и бдящий даст мне оттуда ответ на мои вопросы. (Так в школе, на контрольных по математике, просяще взглядывал я на отличницу Аллу Левицкую.) Но молчала прокуратура, как молчала тогда, порой показывая мне язык, Алка.
И ничего не подсказывал мне мой бедный мозг, а также подсознание, интуиция и так называемое оперативное чутье.
Я потянулся. А не пойти ли, послав все к богу в рай, спать? Не зря же ведь говорится: утро вечера мудренее?
И тут зазвонил мобильный телефон.
Я схватил трубку.
Признаться, в глубине души я был рад, что меня отрывают от ставших тягостными размышлений, ибо мыслительный процесс – не самое сильное мое место.
