Каким ты был в тот вечер ледяным, непреклонным – ты ничего не желал понимать, даже не попытался выслушать моих объяснений – просто собрал вещи и ушел, а ведь ты не понимал, старая богатая сволочь, ничего не понимал – ни обо мне, ни о нашей жизни, ни о тогдашней России…"
"Но даже если бы я тебе рассказала, как бы ты смог постигнуть, какими словами я смогла бы объяснить, как это страшно… Когда на улице подходят двое – мышиные костюмчики, мышиные глаза, один мимоходом достает красную корочку, а на ней горят золотые буквы: Комитет Государственной Безопасности СССР… И как они говорят: «Гражданка Маркелова?» – и я лепечу: «Да, а что случилось?», а они, жестко: «Пока ничего, но может случиться…» А второй, любезно: «Проедемте с нами, здесь недалеко…» И как они сажают меня на заднее сиденье «Волги» со шторками на окнах и садятся по обе стороны, а шофер неприступен, и его затылок аккуратно пострижен – и они привозят, и приводят в какой-то домик, что-то вроде мансарды в старом дворе, и никаких вывесок, только табличка с загадочной надписью «Помещение № 2» на двери, а там диван, два стула, стол, портрет Дзержинского на стене, и откуда-то доносится стук молотков – наверное, идет ремонт, но кажется, что кого-то распинают, что готовится пытка, и сердце леденеет от ужаса… Они говорят тихими голосами, никто не кричит, не замахивается, не стучит кулаками по столу – вежливые молодые люди со стальными глазами, – но слова, что они говорят, предельно понятны и до ужаса холодны: тунеядство, статья такая-то… проституция… спекуляция… незаконное приобретение и сбыт валюты… «Ваша сообщница, по кличке Жанна, во всем созналась, по совокупности вам дадут десять лет, вы вернетесь из лагеря еще молодой женщиной, и тридцати не будет – вот, правда, без зубов, с туберкулезом и не единожды изнасилованная…» И я сама спросила их: «А как же быть?» – они переглянулись и сказали – они не оставили мне выбора, понимаешь, Джейк, никакого выбора, – что, я виновата, что я не Зоя Космодемьянская, к тому же они были совсем не фашисты, а свои, советские люди, работники органов, а я чувствовала вину перед Родиной, и перед людьми, простыми советскими людьми, и даже перед ними, этими молодыми ребятами в серых костюмчиках – вину и за себя, и за тебя, и за твои ласки, и за то белье, косметику и джинсы, что ты покупал мне в «Березке»…
Джейк, ну что я им тогда такого рассказала?! Они и приглашали меня потом два, нет, три раза – что я им могла рассказать? Я же ничего не понимала в твоих делах, все эти контрак
