– Куда вы? – полюбопытствовал америкашка, когда я поднялся.
– К Фомичу.
– Я с вами, – не раздумывая, сказал он. – Хочу смотреть ему глаза.
Мне положительно нравился этот заморский гость.
Я подошел к Кате – она по-прежнему сидела, уставясь в пространство, в каком-то горестном оцепенении. Перед ней стоял нетронутый стакан воды.
Подсев к ней, я по-братски, утишающе, положил руку на плечо. В двух словах обрисовал ситуацию. Кажется, она понимала – и не понимала: слишком много свалилось на нее в последние дни.
В конце я сказал:
– Мы с Джейком едем за Фомичом. Я завезу тебя, – это «тебя» вырвалось непроизвольно: я очень жалел ее, – я завезу тебя домой.
– Нет! – почти испуганно вскрикнула она. – Нет!
– Дьячков здесь ни при чем…
– Нет! – проговорила она и по ее лицу пробежала гримаса отвращения. Она добавила твердо: – Я поеду с тобой! С тобой и Джейком!
Джейк махнул официантке, крикнул:
– Bill, please![40] – и сделал жест, обозначающий, что он платит за все выпитое нами четверыми, вместе с господином Дьячковым, включая нетронутый Катин стакан минеральной воды.
После ярко освещенной, праздничной, рождественской Москвы Симферопольское шоссе казалось провинциальным трактом. Коварный снег маскировал колдобины. «Восьмерка» то и дело с грохотом проваливалась в ямы, и Паша всякий раз шевелил губами, беззвучно ругаясь. В стылой январской темноте мелькали фары встречных грузовиков. Неуютно, тряско было в машине…
Джейк, который так и не привык к американским горкам русских дорог, сидел, вцепившись в пристяжной ремень.
Катя сжалась на заднем сиденье. Она была довольна, что машина шла на большой скорости. Ветер громко бился в обшивку салона и избавлял от необходимости поддерживать разговор.
Да говорить было не о чем. Ей оставалось только признаться в поражении. В поражении «по жизни».
Признаться в том, что ценности, которыми она так дорожила, – и любимое парашютное братство, и любящий муж, – оказались пустышкой. В том, что Фомич, которого она всю жизнь считала настоящим другом и чуть ли не крестным отцом, променял ее доверие (и почти дочернюю любовь) на американские миллионы…"
"…Но Андрей был самой болезненной, незаживающей раной.
Она могла ждать подвоха от кого угодно – но только не от спокойного, домашнего, влюбленного в нее и в науку мужа. Катя и выбрала-то его, в числе прочих его достоинств имея в виду, что такой – никогда не изменит. Будет предан и надежен всю жизнь.
