– Вот это ранняя пташка! Темно ж еще было?
– Темно. Да я выспался…
Катя оставила мужа и, позевывая, прошлась по кабинету. Несколько раз повторила вполголоса: «Очевидно, что… Очевидно, что…» Усмехнулась.
– Я в библиотеку, пожалуй, поеду, – проговорил муж.
– Зачем? Я тебе мешать не собираюсь, – откликнулась Катя.
– Да мне все равно надо составить библиографию… А вечером у меня – ученики…
Профессор Дьячков, не без влияния Кати, тоже предпочитал репетиторствовать вне дома.
– Ну и ладно, – отозвалась она.
– Не будешь у меня тут под ногами мешаться. Я займусь уборкой да стиркой.
Она чуть не добавила: «И расследованием», – но вовремя спохватилась.
– Только никуда не выходи! – встревоженно проговорил профессор.
– Не пойду, не пойду, не бойся.
И Катя отправилась на кухню: разогревать омлет, варить себе единственную ежедневную – и от этого такую вожделенную – чашечку кофе.
К двенадцати, как раз в то время, когда Павел Синичкин заканчивал провокационный допрос господина Лессинга, профессор Дьячков наконец-то убрался из квартиры.
Катя загрузила в посудомоечную машину вчерашнюю и сегодняшнюю посуду – омлет с сыром, надо признать, мужу удался – и пошла переоделась в старенькие джинсы и футболку. Потом отправилась в ванную разбираться с бельем. Мысли ее между тем были куда как далеки и от посуды, и от белья.
Вчера она, после трех звонков бывшим аэродромным сотоварищам, узнала-таки домашний телефон Никитки. Но случилось это поздно – уже в начале двенадцатого, – и звонить ему в такой час Катя не решилась.
Предстояло сделать это сегодня, и Екатерина Сергеевна ломала голову: о чем его спрашивать? И что ему рассказывать? Чем вообще объяснить свой звонок?
Версия, что преступления совершал маньяк – кто бы он ни был, Никитка или кто-то другой, – казалась Кате сомнительной. Ну, ладно – маньяк еще мог стрелять в нее на Страстном бульваре. Мог он, конечно, и проникнуть в особняк Лессингов и подпилить – или что там с ними сделать? – тормоза у обеих машин.
Но побывать на кухне у Валентины… Подложить отраву в грибы… Как-то трудно себе это представить…
И потом: каков мотив? Что же, Никитка мстил им, четверым, за то, что каждая из них ему в свое время не дала? Но если так, ему надо пол-Москвы порешить. Никитке никто не давал.
«Но, впрочем, маньяк – он и есть маньяк, – подумала Катя. – И ход мысли у него – нечеловеческий.
