"
"– Унд драй! – сказал он и торжествующе потряс передо мной тремя разогнутыми пальцами. – Унд факт нумер драй! Я сказать, я не есть гриб-пы. Я не любиль гриб-пы. Руссиш гриб-пы. И Михаэль не любиль. И потому, вы говориль, я отравиль грибы для Валья. Я отравиль… Но я, наверное, зналь, из какой банки она будет кушать гриб-пы?.. Зналь?.. Заранее зналь?.. Или я отравить все банка?.. Все гриб-пы?
– Я не знаю, – кротко улыбнулся я.
– Вы не знай! – вскричал немец. – Да, я не любить гриб-пы. Но для вас… Для вас…
Герр Лессинг свернул стеклянную крышку в первой банке.
Запустил туда свою кофейную ложку. Помешал. Зачерпнул два-три вареных гриба. С видимым отвращением, но без опаски, отправил их в рот. Принялся, морщась, жевать.
Затем ту же операцию он проделал со второй банкой.
Я молча, скрестив руки на груди, смотрел на немца.
Лессинг открыл третью банку. Я не прерывал его занятия. Глядишь, распробует экологически грязные русские грибы – и они ему понравятся. Хотя, учитывая обстоятельства, в которых проходила дегустация, – вряд ли.
Наконец немец отведал грибов из последней, четвертой, банки. Он по-прежнему оставался живым и здоровехоньким. Прожевав, он с торжеством сказал:
– Я не умирать?.. Значит, я зналь, из какой банка будет есть Валья?.. И отравиль именно эту банка?.. Я есть Вольф Мессинг? Дэйвид Капперфилд?.. Или я из Германия, из Кельн, внушать Валья, из какой банка она должна есть?
Я оказался вроде бы посрамлен. И не мог не отдать должное определенному чувству юмора немца, а также той сообразительности и горячности, с которой он принялся отстаивать свою свободу, а может быть, и жизнь.
– А тепер, – более или менее спокойно и даже устало произнес герр Лессинг, – тепер я бы вас просиль убираться вон!
– Хорошо, – кротко отвечал я.
– В вашей истории совсем нет правда! – тихо, но веско продолжил он. – Это есть провокацион! Я буд-ду жаловаться!
Я пожал плечами и усмехнулся:
– Жалуйтесь. Вот только куда? В трибунал по правам человека? В Гаагу?
– Все, что вы сказаль, есть грязная люге… лай…[21] – твердо молвил Лессинг, выпрямившись, словно на прусском плацу.
Я и сам допускал, что моя версия – сочиненная, надо признаться, только сегодня утром и поведанная Лессингу с пылу, с жару, страдает некоторыми изъянами. Но не мог же я не поделиться своими подозрениями с их главным героем!
К тому же все время, пока я рассказывал этот сюжет Гансу-Дитриху, я тщательно отсматривал его реакцию на страшную сказку.
