Лайлокен улыбнулся. Горожане не успеют уже пожалеть, что остались без припасов. Королевский стол был уставлен сияющими серебряными кубками и искусно вырезанными деревянными мисками. Свежий тростник из плавней добавлял к струившимся от столов ароматам запах морской соли. Ирландские музыканты начали играть в углу зала, поскольку галереи для менестрелей в замке не было — Беннинг почти ожидал увидеть здесь этот архитектурный элемент, тогда, как Лайлокен о таком и слыхом не слыхал, хотя сама мысль эта его заинтриговала.
Появился Медройт, взволнованный и раскрасневшийся, в лучшем своем платье, с золотой цепочкой принадлежности к королевскому роду — той самой, что дал ему Анцелотис на время, пока он исполняет обязанности короля Гододдина.
— Она уже здесь? — спросил он, нетерпеливо вглядываясь в начавшую собираться толпу ирландских ноблей.
— Нет, парень, я ее еще не видел. Так ведь и отца ее, короля, тоже пока нету, так что наберись терпения и подожди немного.
Тот кивнул, нервно теребя то пояс, то украшенные серебром ножны меча.
С головы до ног он являл собой образчик богатого и образованного британского принца, готового вот-вот унаследовать королевство и выбрать себе знатную жену. Лайлокену пришло на ум, что Медройт совершенно очевидно забыл даже о существовании Ганхумары. Он улыбнулся, машинально теребя завязки мешка, висевшего у него на плече, — мешка, наполненного обыкновенной землей с берега Гэлуиддела. Беннинг предупредил его, что в случае, если король Далриады согласится на союз, тот, вполне вероятно, настоит на церемонии, которой славились ирландские короли.
Поэтому Лайлокен захватил с собой и землю, и добротный британский башмак, дабы использовать их в нужный момент.
Шум разговоров в зале притих, предупредив их о появлении Даллана мак Далриады. Он непринужденно вошел в зал, кивая собравшимся мужчинам и женщинам — некоторые из них, судя по всему, приехали сюда из других городов, ибо Лайлокен не видел их прежде.
Это был добрый знак — Лайлокен как-то не мог представить себе, чтобы Даллан созвал всю знать Далриады к себе в крепость только для того, чтобы посадить бриттов в темницу или отдать в рабство. Нет, настроение в зале царило явно праздничное. При виде Килин, шествовавшей под руку с отцом, у Медройта захватило дух. На ней было, разумеется, то самое шелковое платье, в волосах сияли самоцветы, а глаза лучились неподдельным счастьем.
