Но какова бы ни была причина выбора Арториуса, не забывай одно: для Арториуса безопасность Британии — одна, всепоглощающая страсть. Поэтому стоило только кому-то обвинить твою мать в отравительстве и чернокнижии, это сыграло на руку дукс беллоруму, который убрал с трона ее и посадил править Айнис-Меноу и Гэлуидделом Моргану.
Боль и замешательство боролись в душе у Медройта.
— Арториус всегда был добр ко мне, — вяло возразил он.
— Еще бы! В конце концов, это ведь он взял грех на душу, убедив твоего деда казнить собственную дочь.
Медройт прикусил губу.
— Значит, это правда, что Маргуаза была дочерью Игрейн и Горлуаза? Мне казалось порой, что отцом ее мог бы оказаться и Утэр Пендрагон, а может, и сам Арториус…
— Нет, она была законной наследницей Горлуаза. Это разбило ему сердце: то, что ему пришлось приказать бросить ее в море с камнем на шее. Он сам погиб вскоре после того — в бою, когда ирландцы попытались вторгнуться в Айнис-Меноу. Вот тогда Моргана и взошла на трон. Бедная Игрейн тоже погибла к тому времени — бросилась в море, не выдержав позора.
Арториуса-то она родила, побывав игрушкой в руках Утэра. Моргана родилась от второго брака, и твой дед с самого начала больше благоволил к ней. Она ведь сестра Арториусу не по крови, только по родству. Потому Арториусу и не мешало ничего установить с ней… ну, скажем так, очень, очень дружеские отношения, так ведь? Они ведь очень близки друг другу. Очень.
Смотреть на недоверие в глазах у мальчишки было истинным удовольствием.
Недоверие и страх того, что этот грех окажется правдой. Ну, не кровосмешение, и все же, стань эти «очень, очень дружеские отношения» достоянием гласности, и это не оставит от их репутации камня на камне. Если, конечно, Ковианна сумеет что-нибудь доказать. И как раз тогда, когда она почти утратила надежду отомстить, подворачивается такой восхитительный случай!
Долгую минуту Медройт молчал, нахмурившись чернее тучи.
— Что ты хочешь сказать мне, Ковианна? Не вижу, каким образом это меняет мое положение.
Мой дед лишил мать наследства, законным образом отдав трон Моргане, а не мне. Так ведь он имел на это право!
— Может, и имел, — мягко произнесла она, погладив его по руке. Тело его отозвалось на ее прикосновение дрожью, лучше всего остального объяснившей Ковианне все, что произошло, — и его возбужденный, несчастный вид, и гнев Морганы. То, как переглядывались Медройт с Ганхумарой, разумеется, не укрылось от внимательного взгляда Ковианны.
