Они подняли тело Думгуэйла Хена, положили его на седло оставшегося без всадника коня и крепко привязали для последней королевской поездки. Жеребец самого Думгуэйла лежал у ног Стирлинга, ощетинившись обломками копий и пик. Клинох подобрал отцовский меч, стер с него кровь, убрал в украшенные серебряным орнаментом ножны и приторочил его к своему седлу."
"Тем временем катафракты тоже подобрали своих убитых, не забыв снять с павших пиктов мало-мальски годное к употреблению оружие. Насколько показалось Стирлингу, ничего другого соблазнительного у тех отыскать и не удалось бы.
Впрочем, и от этого зрелища его мутило сильнее, чем в Белфасте. Лишенные провизии и запасов оставшиеся в живых женщины и дети были обречены на голод. Наверняка ведь Арториус с Анцелотисом не могли не видеть угрозы, которую представляют собой отчаявшиеся от голода мародеры. Тем временем уцелевших беженцев безжалостно гнали с поля на север, не дав даже похоронить убитых родных. Над головой уже зловеще кружили в ожидании своей очереди вороны.
Забираясь обратно в седло, Стирлинг услышал обрывок разговора кавалеристов-кельтов: те возмущались назойливостью пиктов, которые, вместо того чтобы тихо и спокойно помирать по ту сторону границы, ломятся толпами на юг, убивая по дороге кельтских королей. Ковианна Ним, Ганхумара и королева Моргана не участвовали в бою, однако обе королевы держали мечи наготове, а Моргана стискивала рукоять своего с такой силой, что пальцы побелели. Теперь женщины подъехали ближе, а Ганхумара протолкалась к Медройту — тот бился, не отставая от Арториуса с Анцелотисом, а теперь сидел в седле, уставившись незрячим взором в наследника Стрэтклайда.
Крови на его мече было не меньше, чем у остальных бриттов.
Ганхумара прошептала что-то слишком тихо, чтобы Стирлинг мог расслышать ее слова, однако от него не укрылась настороженность, с какой наблюдала за своим племянником и женой Арториуса Моргана. Только тут до Стирлинга вдруг дошло, что Медройт с Ганхумарой почти ровесники.
Взгляд, который бросил Медройт на юную королеву, отозвался у Стирлинга в мозгу тревожным звонком — столько было в этом взгляде тоски и безнадежной любви.
Запутанный и с каждой минутой продолжавшийся запутываться еще сильнее клубок политических интриг, в которые Стирлинга сунули, можно сказать, без всякой подготовки, усложнился еще на моток, когда до него дошли все возможные последствия этого несчастного романа.
