Одичало пялюсь ей между ног. Не думал, что есть принципиальные различия по этой части. Вроде как у всех одна анатомия. А подвисаю, блядь.
Приоткрытые лепестки… Назвать тупо половыми губами подобное совершенство извилины не срабатывают, хоть знаю, что и как именуется. Блестящая, нежная, темно-розовая плоть.
Во мне, блядь, всего-навсего включился художник. Вот.
Жадно глотаю воздух. Тяжело выдыхаю. И выдаю якобы спокойным тоном:
– Сойдет.
И до этого на эрекцию не жаловался. Стоит с тех пор, как подошла ко мне в клубе.
Но сейчас буквальна вся кровь, что имеется в организме, гудящими потоками устремляется в пах. Сердцу попросту нечего таскать, а оно упорно дергается и плюется остатками огненной жидкости. Заполняет и натягивает вены токсичной гормональной смесью.
Я на пределе.
Я, мать вашу, на пределе.
Никогда со мной такого не случалось, забываю про защиту. Звякнув затворами ремня, тяну по бедрам брюки вместе с боксерами и ломлюсь на Центуриона. Сейчас посмотрим, кто кого штурмом возьмет. Налетаю, застываю на вытянутых руках, ловлю перепуганный взгляд, и в голову ударяет совсем нездоровая мысль.
Трахну ее так, чтобы больше не хотела с другими. Моя будет, и похуй на все.
Принимаю эту дурь. Решительно выдыхаю. Надвигаюсь ниже. Любомирова вздрагивает еще до того, как соприкасаемся. И у меня по коже ответная дрожь несется. Что бы я ни нес вербально, эти реакции не скроешь. А может, и не надо скрывать… Нервно облизывая губы, таращусь на зазнобу. Восполняю то, чего не хватало все это время.
Таскаю с запасом, хотя вроде как решил – больше не отпущу.
– Смотри на меня, – приказываю сорванным голосом. Хриплю, будто больной. – Не вздумай закрывать глаза.
– Хорошо… – различаю это слово только по движению ее губ, потому как сердцебиение все внешние звуки перекрывает.
Раскрывая бедра шире, Варя принимает меня между ног и закидывает за шею руки. Просто обнимает, а меня, блядь, трясет. Броня, которую я все еще пытаюсь держать, местами стремительно лезет по швам. Тает, как толща льда под воздействием огня.
Вдыхаю, чтобы тормознуть распространяющийся по телу жар, но за грудиной будто нитку какую-то дернули – распускается к херам целый слой загрубевшего панциря. Цепляется подсохшая корка. Каплями выступает кровь. Еще движение – вскроет душу.
На хрен.
Перемещаясь, бесцеремонно лезу в Любомирову двумя пальцами. Она дергается, охает, выгибается дугой, опадает и цепенеет. А я удовлетворенно рычу – иначе этот звук не охарактеризовать.
