А не получается разлепиться. До смешного доходит – когда уже губы болят целоваться, просто сидим с тишине, тесно прижавшись. Напитываемся запахами друг друга. Накапливаем тепло. Сонно скользим ладонями – я за воротник ему забираюсь, Бойка под свитер мне на лопатки. Такие вот фетиши. Потом поднимаюсь в комнату и понимаю, что удалось. Накопила. Пахну им вся. Душ отменяется. Быстро переодеваюсь в пижаму и, скользнув под одеяло, с блаженной улыбкой ловлю рядом Кира.
Однажды, засидевшись, так и уснули в машине. Пробуждение было не самым приятным – мышцы задубели, и немного смешным – у меня на лбу отпечатались пуговицы с толстовки Бойки, у него на пол-лица – красный, будто стертый, след от моих волос.
Уходить в тот раз тяжелее всего было. Я оказалась готова даже не спать до рассвета, но Кира жалко стало. Едва себя оторвала. Убегала для него бодро, на самом же деле со слезами. После это случая старалась следить за временем, чтобы больше вот так не засыпать."
"Хорошо, что Чарушин увлекся своей девушкой, которую я, к слову, так и не видела.
У меня на него не оставалось времени. Пару раз предлагала встретиться вчетвером, но он все придумывал какие-то отговорки, и я, погруженная в свои отношения, не настаивала. Чаще всего мы с Артемом перекидывались сообщениями, на завтрак в кафе я не успевала.
Варвара Любомирова: Привет. Ты как?
Артем *Чара* Чарушин: Привет. Отлично. Как ты?
Варвара Любомирова: И я. Хорошего тебе дня!
Артем *Чара* Чарушин: И тебе))
– Совсем берегов не видишь? Строчишь при мне другому, – возмущался не раз Бойка, выдергивая у меня из рук телефон.
– Это же Чара, – смеялась я.
– И чё? Это что-то меняет?
– Ну, думаю, очень многое меняет. На кого-нибудь другого ты бы реагировал иначе…
Договорить не успеваю, как Кир, меняясь в лице, хватает меня за плечи. Боли не причиняет, больше изумляет бурной выдачей эмоций во взгляде.
– Есть еще кто-то?
– Ну, ты дурак? Я сейчас обижусь!
Вот после этого до боли стискивает. Прижимается лицом.
– Не обижайся, родная, – выдыхает, перекачивая голосом чувства, которые вызывают у меня дрожь и жар одновременно.
– Знаешь же, что я тебя все.
– И я тебя все, родной, – шепчу, прикрывая глаза. – Люблю.
Безусловно, понимаю, как много значит то, что он говорит. У Бойки никого, кроме меня, нет. Совсем никого. Один он. Только я – родная. И он для меня – самый главный.
– Ты в меня вообще без стука. Влетела сразу, – признается Кир, когда я спрашиваю, давно ли небезразлична ему.
– Неправда, я стучала, – хихикаю я.
