– Куда это они? – голос генерала был озабоченным.
– Обедать, – ответил я, повязывая на рукав его шинели черную ленту. – Еще впереди выборы военного вождя. А сама кровавая тризна будет ночью.
– Кобчик, у вас есть чего-нибудь выпить и покрепче? – спросил командующий. – Помянем графа. Пока не началось. С ума можно с вами – горцами – сойти.
– Надеюсь, теперь вы поняли, экселенц, почему до изобретения огнестрельного оружия рецкие горцы никогда не имели поражений?
Говоря это, я сам ощущал себя рецким горцем. К большому своему удивлению.
* * *Темной безлунной ночью, которая не сулила никаких бед обеим армиям, горские штурмовики легко пересекли ползком нейтральную полосу, на которой не было никакой проволоки. И тихо ввалились в траншею, одновременно перерезая глотки заранее высмотренным часовым. И растеклись по ходам сообщений творить кровавую тризну.
Лица горцев светились неподдельным счастьем. Некоторые слизывали кровь с клинков. Даже мазали ей свои щеки, также с клинка. Весь налет цивилизованности слетел с людей, как его и не было.
Они сейчас не жили, они творили древний обряд, о котором столетиями будут петь песни в высоких горах. Потому как никто в роте не мог припомнить, чтобы кровавая тризна проводилась на поле боя, по крайней мере, при жизни их отцов и дедов."
"Минут восемь по царским позициям носилась тихая смерть, пока кто-то не поднял тревогу. Тогда в блиндажи полетели гранаты. Сразу по две штуки. Одну ловкий человек и обратно выпихнуть может, а вот две разом вряд ли кто сподобиться.
Я на этом настоял перед боем. Мы сюда не умирать пришли а отомстить.
– Ракету. Красную, – сказал я денщику, который не отходил от меня ни на шаг, таская тяжелую ракетницу.
Не успела ракета, рассыпая искры, упасть на землю как по второй траншее врагов загрохотала вся наличная артиллерия корпуса. Как только успели выкатиться на позиции и корректировщиков выслать с телефонами?
А мы в траншее раздались в стороны, вырезая уже фланги и освобождая место для атаки линейной пехоты, которой оставили от врага только окровавленные трупы.
Так мое прозвище, данное мне злобствующими интендантами, получило совсем другое звучание. «Кровавый Кобчик». Мною враги стали друг друга пугать.
Вышел я из этого боя без царапины, но весь в крови. В чужой крови.
Горцы смотрели на меня с восторгом.
Огемцы – с опаской.
* * *36
В штабе корпуса наутро мне устроили просто овацию. Еще бы…
Фронт мы проломили.
Группировку полковника Куявски рассекли уже к рассвету.
