Подвел бы Совет!
А Венедикт выплюнул бороду и эдак вкрадчиво, будто и не метал посуду, осведомляется: «А что ж староста сам к святой горе не пойдет? Раз уж так тревожно ему за беременную жену?»
Вот ведь хронист, а. Как дитя малое.
Случись что со старостой – кто заменит? Сын свеженародившийся? Так ведь он когда еще подрастет!
А просить уже сейчас пора. Вот и отправляют того, от кого толку для общины немного.
Да и не в старосте дело. Дожди нужны, по всем приметам засуха грядет. А засуха – это верная смерть, и первым помрет Венедикт, потому как его, жабу вредную и бесполезную, хоть и многознающую, подкармливать сразу перестанут.
Если только он собственным ядом не питается, как змей-тритон.
Про тритона Иван Степанович добавлять не стал. Поклонился хронисту, объяснил, что все это для блага общества, как сам же Венедикт неоднократно и говаривал (правда, всякий раз почему-то со злобным хохотом). Котика погладил – и к двери скорее.
Только на этот раз старикашка ему вслед ничего кидать не стал. Когда Иван уже одной ногой за порогом стоял, вслед ему тихо так попросил, жалобно: «Христом-богом… Осторожнее там, Ванюша».
* * *К полудню сразу два события случились: во-первых, тракт закончился, а во-вторых, Иван Степанович нашел воду.
Мутный ручей беззвучно пробивал себе тропу среди камней. Иван водички зачерпнул, процедил, через песок пропустил, часок прокипятил, отстоял, слил, еще раз процедил – и щепотку зверобоя подсыпал. Зверобой был свежий, ядреный, перед самым началом похода отловленный в лесу.
Но Иван все равно еще раз вскипятил, чтобы уж наверняка. Потом и котика напоил, и сам напился.
Без кота и вода не святится."
"Он приободрился. Восемь дней шел, все одно да одно. Уж начал грешным делом подозревать, что так и будет всегда – дорога без конца и края. Ан нет, гляньте-ка: вот они скалы, вон оно ущелье.
Даст бог, к вечеру доберется. А там уж и до горы рукой подать.
Он потянулся на радостях и бездумно пропел во всю глотку:
– Погладь кота, пока он живой! Люби его таким, какой он есть!
Ахнул – и в ужасе запечатал себе рот ладонью.
Хулу вслух произнес!
И откуда она только взялась?
Известно, впрочем, откуда. Скорняк давеча, надравшись грибного отвара, пошел гулять по селу, ножичком махать да богомерзкие песни орать. Вот одна Ивану и впиявилась в память.
Блажь напала на тихого скорняка потому, что община им с женой не разрешила заводить ребеночка. Сперва, говорят, докажи, что от младенца не будет ухудшения условий проживания коту.
