Оно пузырилось и лопалось, как взбитые сливки на клубнике. Никогда я не видал подобной красоты. Словно облака, подкрашенные закатом, опустились на землю. Клянусь, мне хотелось упасть в эту нежнейшую пену, в ее пушистую мягкость, как в объятия любимой, и остаться там навсегда.
Меня остановил капитан. А вот Фельтона задержать не успел. Глухой солдат раскинул руки, прыгнул, улыбаясь радостно и широко, как дитя, навстречу розовой пене – и расплылся по ней алым пятном. Пятно недолго колебалось на поверхности, растекаясь все шире и шире, словно выплеснутое варенье, а затем смешалось с пеной и пропало навсегда.
Да, вот так погиб Фельтон. Господи, упокой его душу и выслушай то, что она не могла сказать при жизни.
Мы обошли розовое болото по широкой дуге. Нам оставалось совсем немного, и я уже стал надеяться, что все испытания позади. Но в десяти шагах от твердой земли под навесом деревьев я споткнулся, и взгляд мой коснулся поверхности болот.
Пену словно ветром сдуло. Под ней открылось ровное серебристое стекло, и в нем было то, чего я не хотел видеть.
Иветт в ее розовом капоре, лежащая посреди поля люцерны, с невидящим взглядом, устремленным в небеса, и землистыми пятнами на тонкой шее.
Я заставил себя закрыть глаза. Когда я разомкнул веки, зеркало исчезло бесследно. Но каждый из нашего отряда смотрел на розовое болото, и лица у них были как разинутый рот немого калеки, что тщится закричать – и не может.
Ты способен победить, сражаясь с чужими призраками. Но когда на бой выходят твои собственные, дела плохи.
– Пора идти! – хрипло сказал я.
Капитан первым овладел собой.
– Вперед! – скомандовал он. – Вон обезьяний храм!
Я непроизвольно шагнул вперед и за расступившимися деревьями увидел место, куда мы так стремились.
Храм разочаровал меня. Он был невысок и сложен из тусклого серого камня. В расщелинах зеленела трава, по стенам вились лианы. Между двух колонн темнела арка входа.
На левой колонне были вырезаны звериные морды, с правой взирали человеческие лики.
В одном из них мне почудилась физиономия жреца, и я вздрогнул. Предостережение снова всплыло в памяти. Но сколько я ни прислушивался к себе, не мог найти ничего похожего на готовность предать своих братьев. Мы потеряли многих, и путь наш – я понимал это ясно, оглядываясь назад, – был самоубийственным. Но разве это что-то меняло?
«Бай-Шин всегда оставляет выбор». Что ж, мой был сделан много лет назад.
Я поднял факел повыше и шагнул в арку.
