А байдо-шини находились на промежуточной стадии, уйдя от обезьян, но не добравшись до хомо сапиенсов.
Капитан был человеком ясных позиций.
– Пошел вон, – брезгливо сказал он.
Жрец стоял неподвижно, как кукла. Как глиняный болванчик с желтым рогом, растущим из макушки.
– Есть храмы многих богов. Есть храм Одного. Один больше, чем много.
– О чем щебечет это существо, Милтон? – небрежно осведомился капитан.
– Об арифметике, сэр.
– Не уверен, что они имеют о ней хоть какое-то представление. Но даже этот безмозглый бурдюк должен понимать, что десять пинков под зад чувствительнее, чем один.
Жрец внимательно посмотрел себе под ноги. Икры у него были в черных разводах, и я ухмыльнулся, соотнеся длинный рог на макушке и грязь на его коже. На войне вы быстро приучаетесь видеть курьезное во всем, даже если это вспоротое брюхо какого-нибудь бедолаги. Смерть – презабавнейшая штука, когда перестаешь отворачиваться от нее.
– Вы не должны идти в розовые болота, – сказал он, не поднимая взгляда. – Мы никогда не будим этого бога.
И вдруг заговорил очень быстро, умоляющим тоном. Ореховые глаза блестели, бивни раскачивались в ушах, маленькие руки, сложенные лодочкой, порхали перед его лицом. Казалось, он вошел в какой-то транс и пытался увести за собой и нас. Я улавливал из его бормотания, что никакой зеленой смеси в храме нет, что это колдовство, которое исчерпало силу и больше никогда не повторится, что храм пуст с того дня, как возник, что бог станет судить всякого, кто явится к нему…
Но с капитаном такие шутки не проходят.
– Милтон, скажите, чтоб убирался ко всем чертям.
Жрец понял и без моего перевода. Он попятился и вдруг остановился, сказав по-английски с ужасающим акцентом:
– Вы превратитесь в байдо-шини.
– Что?
– Байдо-шини, – твердо повторил он. От убежденности в его голосе мне на миг стало не по себе. – Тот, кого судит бог, перестает быть собой.
– То есть вы измажете нас своей вонючей дрянью и у нас помутится в мозгах? – усмехнулся я.
Но этот гладкий чурбан медленно покачал головой.
– Нет. Великий Бай-Шин всегда оставляет выбор.
Он наклонился вперед, и серьги в его ушах закачались утвердительно: всег-да, всег-да, всег-да.
Капитан снизошел до улыбки.
– Чтобы я по собственной воле перешел на сторону дикарей! Капрал, вы слышали?
Я рассмеялся – искренне и от души. Капитан из тех людей, чья сторона предопределена с рождения.
Меня не оставляло ощущение, что жрец смотрит на нас с затаенной жалостью.
