– Вы не производите впечатления человека, у которого есть такого рода проблемы. Может быть, алкоголь, наркотики? У вас зависимость?
– Что вы, – она рассмеялась, настолько нелепым показалось ей такое предположение.
– Тогда что же?
– Я постараюсь объяснить, хотя и не уверена, что смогу внятно что-то сказать. Я и сама с трудом понимаю. Мне стало трудно общаться с людьми. Я даже с мужем не могу разговаривать, и это его обижает.
– Вам трудно излагать собственные мысли? Не хватает слов?
– Со словами все в порядке.
Я могу сформулировать и в вербальной форме изложить любое суждение, если вы это имеете в виду. Но мне не хочется. Какой-то ступор на меня находит, понимаете? Будто барьер поставили, и я не могу через него перешагнуть.
– Как давно это началось? Или это было всегда?
– Не всегда. Это началось зимой, в феврале.
– После каких-то событий?
– Да.
– Вам придется рассказать мне о них.
– Конечно, я понимаю. Видите ли, Борис Михайлович, я знаю, что должна рассказать о них мужу, чтобы вернуть его доверие, но не могу заставить себя.
Вот это и плохо. Он видит, что со мной что-то происходит, что я стала вялой и раздражительной, избегаю разговоров и вообще любого общества, но не понимает, в чем дело. А я не могу набраться сил ему рассказать.
– Почему? Вам стыдно? Это что-то порочащее вас? Супружеская измена?
– Нет. Это связано со службой. В ходе раскрытия одного преступления я обнаружила улики, свидетельствующие о том, что к преступлению причастен близкий мне человек.
Мой отчим, который меня воспитывал и полностью заменил мне отца. Я сразу поверила в его виновность, и с этой минуты моя жизнь превратилась в кошмар. А потом выяснилось, что улика появилась случайно и отчим не имеет к криминалу никакого отношения. Вот и все.
– И с тех пор вы испытываете трудности в общении?
– Да, с тех самых пор. Больше двух месяцев.
– Вам трудно общаться со всеми или только с определенными людьми?
Настя задумалась. Вопрос ей понравился. А ведь в самом деле, общается же она с лицами, проходящими по делам, вот хоть с Готовчицем, например, и с Димой Захаровым она нормально разговаривала, и с Улановым.
Да со многими. А вот с коллегами по работе дело шло хуже. Не говоря уже о Леше и о родителях. Выходит, общение с посторонними ее не пугает. Даже странно, почему она сама не заметила этого, пока психоаналитик не спросил.
– Вы правы, – она подняла глаза на Готовчица, – чем ближе человек, тем мне труднее.
