Заодно меры конспирации, чтобы не попасть в поле зрения тех, кто будет расследовать происшествие.
Фадей все приготовления воспринимал совершенно спокойно и только хмыкал по поводу моей нервозности:
– Чего ты напрягся, Ермолай? Сидим тихо. Дышим ровно. И все само утрясется.
Но у меня дышать ровно не получалось. Сердце кололо от неправильности и вместе с тем неизбежности происходящего. Вместе с тем, участвуя в этих планах, я поймал себя на мысли, что начинаю мыслить как диверсант, а не как контрразведчик. Добросовестно прикидываю, как лучше провести акцию и исполнителям остаться живыми.
Ну и, конечно, как красивее доложить об успехах за границу. Вот что значит профессиональный перекос в сознании.
Хуже всего – военный эшелон не отменишь. И сильно людей в нем не поубавишь. Кто знает, может, у «Картеля» есть осведомитель в воинской части. И если именно на этот рейс не отправится сопровождение по стандартной штатке – это будет четкий сигнал о том, что «державники» работают на чекистов.
Неумолимо подобрался тот самый день в начале июня, когда все должно было произойти.
И мне пришлось лично дать отмашку на начало операции. Колесо неотвратимо закрутилось.
Грузовичок, который предоставил Асмолов, вскоре загрузит «душегубов», а также оружие, фотоаппаратуру и взрывчатку. Диверсанты уже обставились с нашей помощью соответствующими документами, чтобы их не проверил какой-нибудь милицейский патруль, и готовы к выдвижению. Место встречи с «душегубами» – село Васильково в Калининской области.
В тот день на работе я выполнял обязанности механически.
Кого-то отчитывал. Выслушивал доклады. Пытался вникнуть в агентурные докладные. Но мысли витали далеко. Сейчас благодаря мне и моим хитроумным планам, возможно, убивают советских людей. Молодых парней, красноармейцев. Бывало, конечно, в жизни всякое. И похуже случались варианты. Но это вовсе не значит, что к такому можно привыкнуть. Совесть – она штука бескомпромиссная и однозначная. Или она есть, или нет. А если есть, то покоя не даст.
Воронов тоже ощущал себя не в своей тарелке.
И только привычно гнусаво напевал под нос упаднические песни, похоже, эмигрантские:
«Эх, гитара, что звенишь несмело, Довольно тебе плакать надо мной».
Я не выдержал и прикрикнул:
– Слушай, Никита Алексеевич, не нагнетай тоску!
Один Фадей не терял бодрости духа. Вот же у человека железная нервная система и минимум посторонних терзаний. У него склад психики такой: есть событие – есть реакция. Нет – так и не надо дергаться и переживать.
