Это последний причал корабля в моей бурной, как стремительная горная река, жизни, – по-восточному велеречиво отвечал узбек.
– К чему такой пессимизм, посол?
– К тому, что мне следовало сойти с этого корабля раньше. И теперь я бы смеялся, глядя на них издалека. А сегодня смеются они. Последняя пристань, – узбек впадал в тоску и опять заводил свою песню.
Мы довольно душевно сошлись с генералом-летчиком. Тот был зол, но не терял уверенности. Знал я таких по Гражданской – эти люди сделаны из железа и всегда прикроют тебе спину.
И за него, пожалуй, единственного здесь, если не считать профессора-филолога из МГУ, мне было сильно обидно.
Причину своих неурядиц генерал охарактеризовал емко:
– Длинный язык – это как плетка, которой сам себя и охаживаешь. Не сдержался пару раз. Да еще связи припомнили с Тухачевским, которого хорошо знал… Неправильно это, чекист. Каждый сам за себя отвечать должен. И за свое дело. А не за Тухачевского и пару лишних фраз.
– Длинный язык до Соловков доведет, – кивал я.
– Это да. Нечего было с политработниками о политике партии спорить. Гнилой народец, знаешь ли.
– Генерал, ты уже погорел разок, а все продолжаешь болтать лишнее. Еще добавить себе хочешь?
– А чего добавлять? К стенке не поставят. А как война начнется, выдернут с Колымы. Это сейчас пламенные говоруны на подъеме. А как воевать надо будет – они быстро сдуются. И тогда о нас вспомнят. О тех, кто дело делает.
– Какая война?
– Которая на пороге.
Так что и погоны мне вернут, и должность дадут. И воевать пошлют.
– Еще выжить надо.
– А кого мне боятся? Как в песне: «Я Сибири не боюся. Сибирь же тоже русская земля». К голоду я привычный. А шантрапа воровская… Так я по царским тюрьмам еще сидел как политический. Знаю этой публике цену, – он сжал огромный кулачище. – Ну, со мной все понятно. А как ты здесь оказался? Не за длинный же язык.
– Когда ныряешь слишком глубоко, рискуешь не вынырнуть.
– Или кессонная болезнь начнется… Хоть за дело пострадал?
– За правое дело, генерал, поверь, – усмехнулся я.
– Не люблю вашего брата. Но тебе хочу верить. Что-то в тебе есть такое, наше…
– Ну да, – кивнул я.
Опять нахлынули еще близкие воспоминания. О том, как машина моей жизни однажды не вписалась в крутой поворот.
Как-то странно я ощущал себя здесь, на перекрестке судьбы. Всю жизнь я снимал одни маски и надевал другие.
