И снова он встал с упорством маньяка-мазохиста. Типа нас не сломить! Он будто боли не чувствовал, впрочем, как я — каждый раз во время драки.
Пришлось брать Чуму на удушающий.
— Илья, — сжимая руку на его шее, говорил я. — Останавливай бой. Уже давно все.
— Был бы мозг, было бы сотрясение, — заключила Гаечка.
В принципе, бой можно было не начинать, но, как говорится, любой каприз за ваши деньги. Наблюдая за нами, Рам потирал шею — вспоминал, как я его так же нейтрализовал.
Наконец Чума обмяк, и я уронил его на траву.
— Ты пожалеешь, — прошипел Барик, его глаза застелила кровавая пелена.
Похоже, не Чума в этой гоп-команде самый отмороженный. Улыбнувшись, я обратился к Борецкому:
— Серега, а что не так? Ты честно озвездюлен Рамилем, потом — Ильей, Чума тоже честно огреб. Какие предъявы? Или ты неприкасаемый? Тебе можно, а когда тебя бьют, так сразу — «А нас-то за что?» Как-то тупо, не находишь? Ну, если настаиваешь, хочешь, еще и я тебе втащу. — Я сделал приглашающий жест, но Барик не сдвинулся с места, косясь на троих семиклассников, наблюдающих за разборкой со стороны.
Мы стояли молча. Плям склонился над Чумой, проверил пульс, похлопал его по щекам. Когда лидер гоп-команды сел и прокашлялся, я сказал:
— Будем считать, инцидент исчерпан.
Поднявшись, Чума прохрипел:
— Лады.
— И еще, Чума, — сказал я с нажимом. — Что за наезды? Я не стукач. Мне, как видишь, незачем стучать, я и так могу все прояснить.
Он кивнул.
— Короче, да. Незачем. Согласен.
Руки друг другу жать мы не стали, просто разошлись.
После озвездюливания Чума либо угомонится, либо конфликт пойдет на новый виток. Посмотрим, что будет дальше.
* * *Все сегодняшние планы накрылись медным тазом. Пролетели фанерой в теплые края вслед за августом и журавлями, и вместо того, чтобы готовиться к урокам и тренироваться, я сидел в кабинете биологии за одной партой с родителями: мама, я в середине, отец.
У мамы на лице было столько скорби, что на десять похорон хватило бы, отец мрачно молчал.
Он только что пришел, и поговорить мы не успели. Зато мама еще дома закатила истерику, что мы ее в гроб загоним, без отца совсем страх потеряли, она только за Бориса краснела, а теперь, вот, я порадовал. И всю дорогу в школу проедала мне плешь, как я ей ни пытался объяснить, что не мог поступить иначе.
Раньше я злился бы, думал, что родители тупые и ничего не соображают. Теперь же понимал, откуда ноги растут у конфликта отцов и детей.
