Он мог убедительно, ярко доказать все, что от него требовал государь: правильность и нужность доносов, справедливость нарушения тайны исповеди, необходимость изменений в тысячелетней церковной службе в угоду светской власти. Десятки исторических примеров, изящных силлогизмов, цитат из Священного Писания и трудов Отцов Церкви — все выстраивалось в стройную систему доказательств.
Если царь требует обосновать пользу коллегиального управления церковью в противовес традиционному единодержавию патриарха, то Феофан блестяще делает это в пространном «Духовном регламенте» (1721).
Примеры и цитаты из Ветхого Завета, летописей приводят читателя к убеждению, что нет ничего хуже единовластия, что все благо — от коллективного управления.
Но если Петру нужно обосновать свою безграничную власть самодержца новыми просветительскими и рационалистскими аргументами, Феофан опять тут как тут: пишет фундаментальные трактаты «Слово о власти и чести царской» (1718) и «Правда воли монаршей» (1722). В них он убедительнейшим образом доказывает, что государь не только дан народу самим Господом Богом, но и является его вождем, кормчим, получившим власть над людьми в результате общественного договора, и что нет благодатнее для людей режима, чем единодержавие.
Его превосходство над коллегиальностью доказывается так же блестяще, как раньше доказывалось прямо противоположное. Но и этого мало. Феофан утверждал, что царь — патриархальный Отец подданных, и если бы у самого государя был жив отец, то он бы, в силу царской власти, был бы собственному сыну… сын!
Власть земного владыкиНо главное в другом: всем своим талантом, всей своей кипучей деятельностью на государевой службе Феофан и его сподвижники по Синоду (которые, кстати, жили, как пауки в банке) настойчиво и последовательно проводили генеральную идею петровской эпохи: все преобразования, все новации направлены на установление полного и безусловного контроля власти над всеми сферами жизни русского человека, над его материальной, духовной, земной и загробной жизнью, над его телом и душой.
Человек петровской эпохи не принадлежал ни себе, ни Богу. Спасенного от петли самоубийцу снова вешали потому, что только государь вправе распоряжаться его жизнью. Петр так ненавидел монашество не потому, что среди монахов было немало бездельников, а потому, что не терпел, чтобы в обществе, которое он создавал в России, кто-то мог быть неподвластен (даже в душе) всепроникающей государственной силе.
