– Когда?
– Через неделю после того… ну, ты понимаешь.
До того как пришла зима. Все эти месяцы он был мертв. Его тело стыло в земле. Я не знала, что чувствовать. Я сама обрекла его на такую судьбу, когда выстрелила сигнальной ракетой и метнула нож. Но я все равно чувствовала, что снова потеряла моего Охотника. Мой настоящий отец, моя родная кровь, лежал в земле рядом с хижиной, понемногу превращаясь в прах, вместе с моей мамой. Однако я их совсем не знала. А этот человек – он спас меня, когда мне было семь, воспитал, научил меня охотиться и ставить капканы, разжигать костер и коптить мясо.
Он бинтовал мои порезы, когда соскальзывал нож, и сидел у моей кровати, когда я болела. Этот человек теперь был мертв, но и демон у него внутри тоже. Шестизарядный револьвер Лайон подарил ему смерть, и мир стал немного чище.
– Мне жаль, – сказала я Пенелопе, и это была правда.
– Лайон мне еще кое-что поведала, когда я к ней пришла после того, как все улеглось.
У меня внутри все похолодело.
– Крегар ей рассказал, что случилось с ее сыном.
Внутренности превратились в лед.
– Что она сказала?
Но я знала ответ, конечно, знала. Последняя дверь в моей голове слетела с петель, и никаких секретов больше не осталось.
Пенелопа смотрела на меня и ждала.
– Он сказал, что я его убила.
Пенелопа рассматривала свои ботинки.
– Она придет за мной, как только растает снег?
– Да.
Пусть приходит. Пусть отвезет меня в Такет и расстреляет. Мне все равно. Я переживала лишь о том, что подумает обо мне Пенелопа.
– Ты убила ее сына? – спросил она, и, судя по голосу, она давно хотела задать этот вопрос.
В глазах запекло.
– Да.
– Боже, Элка…
Ее глаза были полны ужаса, и я, не выдержав, разрыдалась.
– Я понятия не имела… В моем мозгу были двери… я заперла воспоминания… то, что Крегар делал с женщинами… и что он ел их… Я ведь тоже их ела, и черт… с удовольствием. Меня выворачивает, когда об этом думаю. Я не знала. Не знала, пока не ушла от него. Я тогда все по-другому видела.
Выдавить из себя эти слова было все равно что занозу из медвежьей лапы вытащить – трудно, чертовски больно, и кровь так и хлыщет.
– Мы охотились, и он показал мне молодого оленя. – Пенелопа закрыла глаза, но я уже не могла остановиться – должна была выдавить из себя этот яд. – Шерсть у него была песчаного цвета, светлее, чем обычно у оленей. Он впервые позволил мне выстрелить. Я дико волновалась – еще бы, такое доверие! Олень не двигался с места – на бабочку засмотрелся или еще что. А потом я нажала курок.
