Горячие, исходящие паром кишки пузырились, как жаркое на плите. – Вот почки, печень и сердце, – сказала я, вытягивая их одной пригоршней.
Пенелопа внимательно смотрела, а я видела себя. Мне было восемь лет, когда охотник впервые принес домой оленя.
– Потом отрезаешь задние лапы. – Я положила кролика на пень, сломала лапы и отрезала их.
Охотник погладил блестящую темно-коричневую шкуру и сказал:
– Девочка, олени – благородные животные, и с ними нужно обращаться уважительно.
Потом он вспорол живот зверю, лежащему на крыльце хижины.
Звук был такой странный – вроде разрешаешь пластиковую бутылку.
– Засунь большие пальцы под шкуру – края брюшка ты все равно есть не будешь, и отдирай уверенно и быстро.
Охотник взял ведро и закинул туда потроха. Кровь он уже выпустил. Он всегда говорил, что животное нужно хорошенько обескровить. А еще – оно должно быть спокойным, когда ты его убиваешь. Страх портит мясо.
Пенелопа ахнула и кивнула, пристально глядя на кролика. Видать, запоминала мои слова.
– Когда сдерешь шкуру со спины и увидишь просвет между шкурой и мясом, – отрезай голову.
Я вывернула шею и отделила ее, сделав глубокий надрез. Пенелопа выдохнула.
Охотник связал задние ноги оленя и подвесил его на крюк.
– Одной рукой берешься за шкуру, другой придерживаешь тело – и тянешь в разные стороны.
Звук был такой, словно мерную ленту из рулона вытягивают. Сразу обнажились задние лапы, а потом и передние, розовые и сияющие, словно выскользнули из упрямых чулок.
Охотник велел мне внимательно следить, как он ножом для разделки рыбы оленя свежует. Маленький нож – маленькие порезы, чтобы мясо не испортить. Нам его на несколько месяцев хватит, так что нужно отнестись к нему с уважением, сказал Охотник. А потом начал стягивать шкуру.
Я отдала освежеванную тушку Пенелопе.
– Поняла? – спросила я, и она кивнула, крутя кролика в руках. – В следующий раз побыстрее шевелись.
Охотник снял шкуру почти до шеи. Самое сложное место.
Он осторожно поднес нож к подбородку, сделал разрез вдоль челюсти и велел мне подержать голову. Я вцепилась в нее маленькими детскими пальцами, которые утонули в блестящей бурой шерсти.
Спину начало покалывать.
– Принеси ореховую ветку, – резко сказала я. Мне захотелось остаться одной. – Прочную и зеленую. Толщиной в палец.
Пенелопа молча встала и ушла. А я чувствовала, как пальцы оплетает оленья шерсть.
В воспоминаниях нет ничего хорошего.
