Моя мать была еще жива.
Томас был жив.
На меня давила какая-то тяжесть, будто меня окружили со всех сторон.
В своем затуманенном сознании я подумал, что заснул в доме Беннетов, окруженный стаей. Вспомнилась ярко сияющая полная луна и пришла мысль, что мы провели ночь, бегая по лесу.
Я знал, что нужно позвонить Гордо. Он всегда волновался после полнолуния. Гордо не любил дожидаться, пока я приду на работу, чтобы услышать подробности. Ему нужно было знать все как можно раньше.
Я не мог вспомнить, ходила ли с нами мама прошлой ночью.
Так что придется позвонить и ей тоже.
Мы с Джо позавтракаем. Возможно, наши ноги соприкоснутся под столом. И, может быть, я наберусь смелости и возьму его за руку. Картер с Келли, вероятно, высмеют нас за это, услышав, как наше сердцебиение вышло из-под контроля, но это не страшно. Элизабет отругает их, Марк улыбнется своей таинственной улыбкой, а Томас с довольным видом будет наблюдать за нами со своего места во главе стола. И когда я поймаю его взгляд, он сверкнет своими ярко-красными глазами и подмигнет мне, а я пойму, что значит снова иметь отца, я пойму…
Туман начал рассеиваться.
Пришла боль.
Вначале она напоминала острый укол. Что-то зудящее, прямо под кожей. Я сосредоточился на этом ощущении. Оно меня беспокоило.
От этого становилось только хуже.
Я сделал глубокий, судорожный вдох.
И окончательно проснулся.
Они исчезли.
Мама. Томас.
Картер с Келли.
Гордо.
И Джо.
Я открыл глаза.
Два волка лежали, прижавшись ко мне.
Элизабет и Марк.
Они глубоко и ровно дышали, погруженные в сон.
Я завидовал им.
Потому что меня накрыла дикая боль, острая и резкая.
Первым моим порывом была попытка найти остальных. Почувствовать их. Нашу связь. Нити между нами.
Вот только больше ничего не ощущалось.
Я попытался еще раз.
Ничего. Как будто мы были отрезаны.
Утрата оказалась настолько велика, что на мгновение я задохнулся. Попытался сжать кулаки, но мне помешал какой-то предмет в левой руке.
Я глянул на него.
В моей ладони лежала статуэтка волка. Вырезанная из камня.
Я смотрел на нее очень долго.
Потому что знал, что это значит. И кто ее туда положил.
В конце концов, я просто кивнул.
— Ладно, Джо, — произнес вслух. — Хорошо.
И стал ждать.
ГЛАВА 23
ПЕРВЫЙ ГОД/ОГОНЬКИ СВЕТА
Первый год оказался самым тяжелым.
Потому что мы даже не подозревали, что будет первый год.
* * *
— Будешь мне писать, — велел я ему, когда мы лежали в постели.
