А ещё у тощих и шустрых лицедеев, готовившихся поразить горожан чем-то новеньким и невиданным, были на диво сытые и дорогие лошади. До сих пор таких не бывало в Киеве, я, по крайней мере, не видел точно. Но и князь напрягся, хоть и совершенно неразличимо снаружи — понял это только я.
— Гнатка, покличь тихонько Алеся сюда. Задержимся чуть, глянем, что показывать станут, — о том, что Всеслав чем-то озадачен, не понял бы никто, даже Дарёна, наверное.
Гнат понял. Поднял руку над головой и, не сводя глаз с князя, передал что-то тремя-четырьмя жестами их тайного языка глухонемых.
Который Чародей так и не изучил, кроме пяти-семи самых важных сочетаний, вроде «все ко мне», «прикрыть раненых», «взять тихо» и подобных. С дальнего края площади сразу же донёсся перестук копыт коня, что перешёл с шага на галоп, минуя рысь.
— Кони, Слав? — негромко и совершенно спокойно, сохраняя мимику, с какой я, пожалуй, сидел на совещаниях в райкомах и горздравах, спросил друг.
— И кони. И глаза. И перстни на двоих интересные.
Не похоже ни на медь, ни даже на бронзу. Фамильные, разве? В любом случае, дорогие вещицы. Такие в диких краях напоказ носить — очень в себя верить. Давай-ка, друже, и Яновых десятка два по крышам рассади. Душа что-то не на месте, — точно так же, негромко, спокойно и с тем же подуставше-невозмутимым лицом проговорил Чародей. В том, что слышит его только старший разведчик, он был уверен. Оглядываться-осматриваться так, чтобы не привлекать внимание, в дружине умели все. Ну, Гнатовы точно все.
— Янкины на крышах с тех пор, как мы от Софии не направо, а налево свернули, — отозвался Рысь, и в его интонации проскочило что-то похожее на то, когда советуют не учить бабушек щи варить. — Думаешь, заваруха будет? Может, шугануть народ, да этих плясунов в погреба сложить, от греха? Там и поговорили бы. Вон, Сильвестр-то проникся вполне.
— Не знаю, Гнатка. Чую, что будет что-то, а вот плохое или хорошее — не могу понять пока, — потёр большим пальцем правую бровь князь. — Посмотрим представление.
Послушаем Алеся. Твоих тут десятка три?
— Полсотни. Десятка три ещё будут вот-вот, — ровно ответил друг, обводя торжище прищуренными рысьими глазами. Которые, надо думать, своих узнавали гораздо лучше, чем князь. Тому, вроде как, померещилось три-четыре смутно знакомых фигуры и бороды. Но полсотни?
Сперва они пели. Я с изумлением узнал некоторые слова — язык был совершенно точно французский, но какой-то странный и по произношению, и по лексике.
