Поблагодарил клерка, подошел к выходу, остановился, глядя через стеклянную дверь, заметил блондина на противоположной стороне улицы, подпирающего стену дома и поглядывающего в эту сторону. Стекло бликует, похоже, так что он меня не видит сейчас. Так не за мной ли он следит?
Где я его раньше видел?"
"Ладно, что тут стоять? И я пошел из гостиницы в гостиницу, выискивая себе хоть какой-нибудь номер. И примерно на третьей гостинице понял, что блондин следит именно за мной. Причем не то чтобы совсем плохо следит, аккуратно даже, и если бы я случайно не обратил на него внимание на пароходе, то, скорее всего, даже и не обратил бы на него никакого внимания здесь.
В шестой по счету гостинице, последней на Мэйн-стрит, мне неожиданно повезло. Прямо при мне освободился номер. И не просто освободился, а его обитателя выкинули на улицу, а следом полетели кое-как упакованные вещи. Выкинули его двое громил со звездами помощника шерифа. И в тот момент, когда мелкий небритый мужик с большими усами вылетел от могучего пинка на тротуар, я, уже пребывавший в полном пессимизме, решил, что не все потеряно.
– У вас, я вижу, номер освободился? – спросил я у клерка, на этот раз англоязычного, малорослого и в еврейской кипе на макушке.
– Похоже на то, – вздохнул тот. – Но его сначала мыть надо.
– А что случилось? Он там обгадился, что ли?
Клерк молча показал на табличку на стене, на которой было написано: «Табак на пол не плевать! Это влечет за собой выселение из отеля».
– А, вот оно что…
Американская привычка жевать табак вообще меня раздражала.
Что интересно, жевали его многие даже «по ту сторону», а уж здесь… Нет, пусть хоть сухое дерьмо жуют, мне все равно, но жевание табака вызывало бурное слюноотделение, и плевали эти жующие куда ни попадя. В салунах Батлер-Крик из-за таких жевунов чуть ли не половина драк происходила.
– Весь пол заплеван, – в сердцах вздохнул клерк. – Деньги вперед, – перешел он тут же от лирики к практике. – На сколько вы здесь?
«Гордость Доусона» снова пойдет вверх по реке через четыре дня.
– Четыре ночи.
– Шесть за ночь без еды, двадцатка – депозит. Если пол не заплюешь, то вернем.
Плевун и табакожевец о чем-то разорялся на улице. Думаю, не двадцатку ли депозита жалеет? Потом помощники шерифа хором заорали на него, угрожая устроить того на ночлег в холодную примерно на месяц, после чего накал страстей быстро спал, а голос страдальца затих. Ну да, камера здесь и камера «там» – это очень разные понятия.
