Я ведь кладезь дурных привычек, мерзавец, негодяй, распутник… – язвительно бормотал Кольт, окатывая меня парами Варх знает чего, ранее выпитого. И лишившего его остатков совести. – Любитель чужих жен и девиц из партэлей… Об этом даже в газетах пишут. Кто удивится?
– Перестаньте… Это ненастоящее… Ненастоящее! – взволнованно пролепетала, задыхаясь под трехтонным телом.
Моя кожа плавилась от его прикосновений, и приятных, и неприятных одновременно. Но все это было ложью. Злой шуткой. Издевкой. «Лечением», от которого было не столько страшно, сколько тошно.
Это не должно быть так. Не должно.
– Можете потом меня ненавидеть, – разрешил гад. – Видит Варх, это будет заслуженно.
О, еще как будет! Сердце выпрыгивало из груди, пытаясь в панике покинуть тонущий корабль. Легкие сжимались в судорогах, требуя кислород. Ругая хозяйку за то, что та забывает дышать.
Вархов балдахин над головой выбивал почву из-под ног, путал, дезориентировал… Моя брачная ночь и впрямь могла выглядеть как-то так, ведь Кольт собирался подарить Адаму дом, окруженный розами и краснолистными турами.
И от этого окончательно дурнело. Настолько, что сознание стремилось к обмороку. Интересно, смутит ли Грега, если я совсем отключусь?
– Не лезьте в мою голову, – прошипела обиженно. – Это нечестно…
– Честно с вами не получается. С вами вообще никак не получается, Софи, – ругался Кольт. – Ни по-хорошему, ни по-плохому. Маленькая, скованная, правильная, пугливая мисс Эштон… Да что ж вы такая… невозможная?!
– Сами вы… невозможный, – сдавленно прошептала, вжатая невидимкой по самые уши в подушку.
Непристойное платье еще было на мне, но такое тонкое, что почти не ощущалось между нашими телами.
– Вы слишком чистая для этого грязного мира, – бормотал завораживающим хрипом. – Он вас растопчет, Софи, сожрет, подомнет, выпьет, выжмет. Оставит от вас тень, воспоминание, покрытое ожогами и закутанное во мрак магической грязи. Я видел в поселении… видел… чем это заканчивается.
Я не могу допустить.
Шуршали прохладные простыни и смятая ткань платья, балдахин обдувало ветром из приоткрытого окна, туры шевелили листвой… Баюкая, успокаивая.
Поцелуи раскаленным железом ложились один за другим на кожу. Та стала настолько чувствительной, что каждое прикосновение сухих твердых губ воспринималось, как разряд молнии, бьющий в самое нутро. Словно сам Варх обрушивал на мое тело небесную кару, и оно содрогалось от каждого импульса.
