У меня есть, кем её заменить.
– Ладно, Воронцов, поговорим об этом потом. Слушай меня внимательно. Сейчас подойдёт танковый взвод, четыре «тридцатьчетвёрки». Они станут в засаде. Определи с командиром проходы для них. Если из лесу ещё раз сунутся, задача следующая: вначале вместе с танкистами остановите их, а потом они контратакуют через проходы. Я думаю, что после этого немцы начнут сдаваться. Ну, держись там, Воронцов! Сегодня твой день! Корми людей, раздавай патроны и встречай танкистов. Передай от моего имени благодарность всем! Особую – миномётчикам и пулемётчикам.
Пусть готовятся.
На дороге и по всему лугу перед фронтом Восьмой роты стоял стон. Раненые немцы переползали с места на место. Некоторые ползли назад, к лесу. Некоторые судорожно копошились на месте.
– Их бы лучше добить, чтобы не мучились, – сказал один из телефонистов.
– Бери винтовку и добивай, – ответил ему другой. – Добить… Ими теперь бог управляет. Кому – куда…
– Смотри! Смотри! Сюда ползёт!
Один немец полз в сторону ротного НП.
Время от времени он поднимал окровавленную руку и что-то кричал.
– Давай, давай, фриц! – кричали ему из ячеек.
Кто-то угрюмо сказал:
– Влепить бы ему свинцовую кокарду в лоб.
Кто-то из молодых засмеялся. Но его тут же одёрнули старики.
Немец всё реже поднимал руку, полз всё медленнее. По всему было видно, что у него агония.
– Не доползёт, – сказал Кружкин.
И тут в траншее закричали:
– Старшина!
– Старшина!
– Эх, голову подставляет!..
– Сумасбродная девка…
Воронцов кинулся к брустверу.
Веретеницына, придерживая санитарную сумку и пригнув голову, бежала по лугу навстречу раненому. Вот добежала, упала на колени, расстегнула сумку. Неужели она начнёт бинтовать его прямо там? Вот безумная.
Воронцов выскочил из окопа и побежал к ней. Вырвал из рук Веретеницыной бинт, взвалил раненого на плечи.
Тем временем Иванок стоял на бруствере и, вскинув винтовку, лихорадочно осматривал в оптику опушку леса и ельник, где догорали немецкие танки и бронетранспортёры.
Раненого приняли на руки телефонисты.
Следом в окоп спрыгнула Веретеницына. Воронцов ничего не сказал ей, даже не взглянул в её сторону. Она тоже как ни в чём не бывало принялась обрабатывать рану немца."
"– Он хоть живой? – наклонился над ними Кружкин. – А то, может, зря, сестрица, стараешься?
– Живой, – ответила она. – Вот только крови много потерял.
– Много потерял, – хмыкнул ефрейтор Чучин, с неприязнью наблюдая за тем, как старшина Веретеницына ловко бинтует немца.
