— Я вам тоже оставила, — смущённо произносит моя мама. — Не знала, что вы любите, поэтому сделала то, что по крайней мере полезно для малышей.
— Спасибо, — благодарю её ровным тоном. Я ещё не решила, как себя вести с этой женщиной.
Пусть даже если она во всём права, я считаю иначе. И если она рассчитывает на хороший и тёплый прием, то ошибается.
— Вы знаете, что ваша мама в детстве любила овсяную кашу, — моя мама с теплой улыбкой рассказывает моим детям."
"— А потом я её возненавидела, — поправляю её сладкие воспоминания.
— Потому что та, кто мне её всегда готовила, умерла.
— Света! — мама и Матвей произносят одновременно. Женщина вспыхивает, мужчина успокаивает. — Не при детях, — говорит мне на ухо.
— Хорошо, — так же тихо отвечаю ему.
Садимся за стол, Матвей наливает нам обоим кофе, я делаю бутерброды. Детки, какими бы сытыми ни были, слышат запах плавленного сыра на горячих бутербродах, бросают всё и прибегают к нам.
— Света, прошу тебя, пойдём, поговорим, — к нам за стол присаживается моя мама.
— Если ты не видишь, то конкретно сейчас я занята, — показываю на тарелку с бутербродами.
— Ничего страшного, — всё так же мягко говорит. — Я подожду, когда ты освободишься.
— Боюсь, что придется слишком долго ждать, — отвечаю ей с самой милой улыбкой на свете. — Лет так двадцать.
Получаю лёгкий толчок под столом. Матвей категорически против подобного нашего с ней общения.
— Мамочка, помнишь мы тебе задавали вопрос, — ко мне вплотную подходит Маруся.
— Какой, солнышко? Напомни, — прошу дочку.
Она много о чём спрашивала, навскидку не вспомнишь.
— Про папу, — шепчет.
— Помню, — киваю. — Если хочешь, то спроси. Матвей будет очень рад, — подмигиваю своему мужчине.
Малышка улыбается, обнимает меня. Ещё раз уточняет насчёт вопроса, получает у меня одобрение. Подходит к брату.
— Денис, пошли, — тянет его за собой.
— Вы куда? — удивляется моя мама. Но дети слишком увлечены и вопрос так и повисает в воздухе неотвеченным.
Я с замиранием в сердце наблюдаю, как Денис и Маруся подходят к Матвею.
Как тот опускается перед ними вниз, садится так, чтобы глаза оставались на одной линии.
— Дядя Матвей, — произносит Маруся.
— Да, моя милая, — тут же отзывается Илларионов.
Малышка тушуется. Не решается спросить. Я мысленно посылаю ей веру в себя и силы.
— А вы, — заминается. Замолкает, кусает губы.
Хочу поправить, но не могу. Нельзя. И именно по этой причине заставляю себя молчать. Как бы мне сказать правду не хотелось.
