"
"— Я уже говорил, что у тебя подозрительно странные отношения с обувью? Ты не хотела с ней расставаться даже во сне. Она какая-то особенная?
— Особенная, — буркнула я, отчаянно краснея.
Туфля полетела на пол, и шеф скептически хмыкнул.
Казалось, накануне по мне потоптался табун единорогов. Фейское медовое пойло отличалось совершенно отвратительным похмельем. Я выпила недостаточно, чтобы сильно болела голова, но с лихвой, чтобы чувствовать себя заторможенной и разбитой.
— Душ — там. Платье в шкафу.
— Платье?
— А ты собираешься идти на работу в этом?.
.
Дальше спорить было бессмысленно, Ильмир все равно окажется прав. Он на своей территории, а еще его не покидала память.
Пока я разрывалась между надеждой найти вторую туфлю и желанием быстрее оказаться под горячей водой, успела как следует рассмотреть комнату начальства. В прошлый раз я проснулась в какой-то другой. А сейчас, очевидно, оказалась в святая святых: личной спальне Ильмира Сантери.
Ничего особенного в ней не было, кроме полукруглой формы.
Архитектура особняка предполагала несколько комнат подобного, типа, и по какой-то причине хозяин занял именно такую. Нет, мне очень нравилось, все вокруг сияло умеренной роскошью и идеальной чистотой.
Но я не ожидала, что его дом будет таким светлым. С большими окнами, легкой мебелью из белого дерева с едва заметным декором патиной. Ничего лишнего, никаких личных и милых сердцу вещиц. На то, что у комнаты есть хозяин, намекали только два предмета: книга на тумбочке у кровати и собственно сам шеф, попивавший кофе у окошечка.
Проглотив вопрос о том, неужели не нашлось для меня гостевой комнаты, и очередную попытку выяснить, что же я вчера натворила, я юркнула в ванную и там с наслаждением залезла под душ. Хотя надежды, что он вернет меня к жизни, оправдались лишь частично. И до кучи, из зеркала смотрела не симпатичная ухоженная Хелми, а какое-то растрепанное существо лет пятнадцати от роду.
— Никогда больше не буду пить…
Я нахмурилась. А собственно, что я пила?
Краткий экскурс по остаточным воспоминаниям дал только коктейль, который я потягивала, размышляя о насущном.
Помню приятный вкус, помню расслабленность после отдыха и в кои-то веки полное удовлетворение идеально прошедшим днем. Потом — темнота.
Я так задумалась, что не сообразила соотнести негромкий хлопок, вдруг раздавшийся в ванной, с дверью. А когда сообразила, было уже поздно. Повинуясь совершенно неприличному, но очень выразительному женскому инстинкту, я завизжала.
