Молю ти ся, святый ангеле,Яви ми свой светлый зракИ весело воззри на мя окаянногоИ тихо напои мене смертною чашею…Пою о прощении за все мои тяжкие грехи:
Всех ангел престрашен еси, святый ангеле,Не устраши мою душу убогую,Наполненну злосмрадия,И очисти, и престави ю престолу Божию непорочну…Пою об одолении и покарании лютых врагов моих – левокрестящегося богохульника Жигмонта польского, ненавистника Ягана свейского, безбожного Девлета крымского, а паче всего лживых и лукавых рабов моих, кто льнет и ласкается, а сам таит в сердце измену и в рукаве нож.
Господи Исусе Христос,Излей миро, яко благ и человеколюбец,На раба твоего Ивана,И запрети всем врагам, борющимся со мною.Сотвори их яко овец,И сокруши их яко прах пред лицом ветра…Еще прошу слезно у Господа поддержать меня, слабого, и послать мне некий явный знак, что я Ему люб, что не покинут в одиночестве. Давно уже не было никакого видимого, несомненного знамения Божьей милости, не было шепотного крика, не было наставления – как мне сиротствующему жить.
Напоследок, как положено, молю защитить меня от соблазнов Сатаны, прельстителя душ, который насылает на человеков свои прелестные видения, и упаси Христос принять те ложные прелестия за Знак Божий.
Допев гимн и почитав собранию Книгу Иеремии («Смотри, Я поставил тебя в сей день над народами и царствами, чтобы искоренять и разорять, губить и разрушать, созидать и насаждать»), я спускаюсь от аналоя к братии."
"Пав на колени, начинаю бить земные поклоны, горячо повторяя: «Яви знак, яви знак, яви знак!».
Девятьсот девяносто девять раз стукаюсь лбом о каменную плиту. На меня нисходит ярая неустанность, движения мои как никогда точны, и я верю, верю, верю, что чудо будет – сегодня же!
Чем больней, чем безжалостней к себе лобное стучание, тем доходчивей молитва.
И все вокруг тоже стучат головами об пол, бормочут. Всяк просит о своем. Мимолетно думаю: вот подслушать бы их истинные моления – но гоню суетную, нековременную мысль прочь. Однажды я повелел всем кричать ихние прошения Господу гласно, но поднялся такой неподобный ор, что повеление пришлось отменить.
Я бьюсь лбом о камень, одной и той же онемевшей точицей, до звона – и вдруг слышу шепот, тоже гулкий, но одному мне слышный: «Буудет, буудет тебе знак. Жди-и-и».
Иль примерещилось?
Перед тысячным ударом встаю, хлопаю в ладоши.
Поднимается и вся братия, выстраивается в два ряда, а я хожу и смотрю, кто как помолился. У истовых лбы разбиты в кровь, или шишкасты, иль с синяками.
