Если же вече потом начнет от грамоты отказываться (а оно, конечно, откажется), это будет твоему государству измена и оскорбление. Иди тогда на них войной, как пошел бы на мятежных холопей.
– А грамота, где меня зовут государем, подлинная? – Князь все не мог взять в толк. – Я знаю, что вечевой дьяк из Марфиных людей. На такой бумаге его печать можно было заполучить только обманом. После он возьмет и отопрется.
«Ишь, до каких мелочей новгородские дела изучил, – подумала Настасья. – Даже кто чей человек знает».
– Не отопрется Назар. Был он Марфин, а стал мой. Дорога с Верху в Низ долгая. Подружилась я с Назаром, нашла к нему ключ. Золотой. Он хоть и вечевой дьяк, а жалования имеет три рубля в месяц. Не больно дорого мне его печать и стала.
– Две грамотки, – повторил Иван Васильевич, теребя бороду. – И которую же они завтра прочтут?
– Какую скажу, ту и прочтут. Договорились мы с тобой, княже? Имею я твое государево слово, что Новгород будет мой?
Великий князь ответил невпопад – вопросом, притом неожиданным:
– А правду ль говорят, Настасья, что у тебя на лбу некий тайный знак? Приподними плат, покажи.
Григориева вздрогнула. Откуда знает? Ведь не видел никто, а кто видели, тех давно на свете нет!
– Зачем тебе?
Но уже сама поняла, зачем. Хочет показать, что от него тайн быть не может. Подумала: «Служанка какая-нибудь подглядела. Вернусь – всех выгоню. Возьму новых».
– У государя не спрашивают зачем. Покажи.
– Прости, Иван Васильевич, – твердо ответила боярыня. – Но я зарок дала.
Перед Богом. Вдовьего плата ни перед кем не снимать… Ты мне на вопрос не ответил. Договорились мы или нет?
Иван зашелся в приступе смеха – чуть не до слез."
"– Эк, посуровела-то! Шутил я, Юрьевна. На что мне твой лоб? Конечно, договорились. Святить наш уговор крестоцелованием не будем, мы ведь с тобой оба не сугубые молельники. Просто пожмем руки. Никогда прежде женке руку не жал, но ты не просто женка, а великая.
Оба встали, скрепили союз долгим рукопожатием.
На прощание Каменная впервые назвала великого князя по-новому:
– Завтра, государь, вручу тебе Новгород.
Она уже вышла, а Иван Васильевич всё стоял, глядел ей вслед. Сказал вслух, вроде как сам себе:
– Умна тетка, ох умна!
Желудь и дуб
А может, и не себе, потому что сразу вслед за тем обернулся к потайной двери:
– Всё слыхал, Никитич?
Дверь была хитрая – с потайной скважинкой, чтобы слышать и видеть все сказанное в «баньке».
Вкатился Борисов, очень довольный.
