Знала, знала, зачем рыдая так рано с торга пришла – к Тимофею… Сейчас в избу войдет, корвища, начнет улыбаться, ластиться… Кошка драная! Хоть бы уж Ондрей поскорее пришел. Да ведь и должен бы уже, что-то задерживался… хотя…
Прислушавшись, светлоокая предостерегающе подняла палец.
– Кажись, идет кто-то по тайной тропе.
– Идет? – махнув юбкою, обернулась на крыльце Глафира. – Вот именно, что кажись! Я так ничего такого не слышу – ни шагов, ни свиста…
Тотчас же после ее слов в кустах, за лазом, в кустах вдруг послышался свист – негромкий, даже с ленцою, словно бы так, от нечего делать свистели.
– Ондрей!
Разом промолвили обе девы, свист-то был условный, на манер псалма.
Анна поспешно свистнула в ответ – мол, все в порядке, никого чужого на дворе нету, можно заходить свободно.
Ондрей и вошел – протиснулся через лаз, худощавый, белолицый, красивый… и вовсе почти без прыщей!
– Здорово, девки!
– И ты здрав будь, – улыбнулась светлоокая. – Гляжу, помогло мое снадобье? Прыщи-то почти совсем сошли.
– Сошли, – без особой благодарности буркнул гость. – Токмо снадобье твое уж больно вонючее. Тимофей в избе?
– Там. Но… пусть хоть поспит немножко.
– Я пойду.
Отпихнув дернувшуюся было наперерез – зачем? – девчонку, Ондрей распахнул дверь и, войдя в дом, бухнул на лавку котомку.
– Что у тебя там гремит-то? – послышался надменный голос. – Арбалет с собою таскаешь?"
"«Нерусь, нерусь! – с неожиданной нежностью подумала Анна. – Русский бы сказал – самострел…» Она и сама – нерусь, хоть родилась под Москвой, в деревне боярина Хватова.
Совсем еще девчонкой опозорил ее боярин, потом продал смоленским купцам, а те – в немецкие земли, служанкой, за тридцать гульденов, хоть и стоили молодые рабыни почти пятьдесят золотых, а только цену такую никто не давал за тощую большеглазую девку. В убыток себе торганули купцы… ну, хоть натешились вдоволь.
От потех тех понесла Анна, правда, вскоре случился выкидыш – у почтенного любекского купца герра Иоганна Шульца было принято бить слуг нещадно.
И кулаками, и плетьми. А по воскресеньям – палками. Не со зла, а так, для порядка.
Думала, не выживет тогда Анна, ну да ничего, оклемалась, словно кошка, да ненависть затаила ко всему миру – не молилась уже больше, забыла Господа, а, когда темной октябрьской ночью заявились к купцу трое дюжих парней с хмурыми лицами, да принялись пытать насчет денежек – живенько и показала незваным гостям место, где прятал хозяин заветный сундучок.
