Так и ране бывало, да… да токмо давно уж новгородцы друга на дружку, как в старину, идти побаивались – князь великий за то карал прежестоко! А ныне нет князя… а княгиня что… баба – она баба и есть.
Ударил, поплыл над городом набат, заухали пушки.
– Господи! – взобравшись на воротную башню, перекрестилась княгиня. – Это что ж такое деется-то? Мятеж, мятеж… ох, лихо!
Темнело, и с башни хорошо было видно разгоравшееся на Козьмодемьянской зарево – видать, кто-то все же поджег чью-то усадьбу, а, может, и не поджег, может, по глупости обронил факелок.
Вот целая группа таких факелов – с двух сторон! – подошла к воротам усадьбы.
– Отворяй! – закричали. – Мы к вам, вои, ничего плохого не имеем – токмо княгиню лютую выдайте!
– Это почто же я лютая-то? – услыхав такое, остервенела Еленка.
Закусила губу, волосы пригладила, к воинам обернулась:
– Фитилек-то зажгите кто-нить…
Лично в руки фитиль и взяла, навела на толпу пушку:
– Ну, раз лютая, так и не обижайтеся…
Бабах!!!
Стреляла княгиня умело – единым выстрелом положила сразу четверых, тех, что стояли у самых ворот, стучали кулачищами.
Кому руку оторвало, кому ногу, а кому и голову.
– Заряжай! – громко распорядилась Елена. – Пушки к частоколу тащите."
"Частокол из дубовых, сажени в две высотой, бревен, это вам на забор, с наскока не возьмешь, не осилишь, тут вдумчивая осада нужна… Так вражины и действовали, на редкость вдумчиво – неожиданно для княгини и для всех ее людей.
У ворот-то толпились обычные тати, пограбить явилися, как на Козьмодемьянской, а вот что касаемо остальных… Остальные действовали по-воински четко, зря не шумели, рогатинами да копьями не трясли – просто выждали до темноты, да подвезли на возах пушки – принялись обстреливать ворота. Пальнули раз-другой – только щепки и полетели!
– Плохо дело, княгинюшка! – кряжистый начальник стражи – сотник Питирим – звеня кольчугою, поднялся по лестнице в терем – там сейчас укрывалась Елена с детьми и верным Феофаном-тиуном.
– Обложили – не вырваться. Да и помощь сейчас, в темноте, вряд ли придет – вона факелы-то – вкруг всего рва, вкруг детинца. Бежать тебе надо!
Княгиня гневно сверкнула глазами:
– Бежа-ать?!
– Не за-ради себя самой – ради детушек.
Посмотрев на детей, на няньку, на испуганного тиуна, государыня бросила взгляд в ночь, не такую уж, впрочем, и темную, как и всегда в здешних местах летом.
