Виселица, как понял Егор, предназначалась слугам. Их уцелело у воительницы четверо – вот четыре петли и сделали. Самого Вожникова, сарацина и обеих женщин, с которых сорвали шапки и специально растрепали рыжие волосы, затащили на подставку и привязали за локти спиной к столбу.
– Ну надо же, какие жлобы! – посетовал Егор. – Даже на хворосте жмутся. Не могли, что ли, по отдельному костру для каждого сделать?
– Это единственное, что тебя смущает, друг мой Георгий? – поинтересовался географ.
– Во всем нужно видеть хорошее, мудрый Хафизи Абру.
По крайней мере, все обошлось без пыток.
– Ты не устаешь меня удивлять, Егор-бродяга, – нервно рассмеялась шевалье Изабелла. – Твое хладнокровие сделает честь магистру рыцарского ордена. Шутить перед лицом смерти… Для простолюдина в тебе непостижимо много достоинства.
– Просто я боюсь упасть в твоих глазах, прекрасная амазонка. Твои глаза – как бездонные колодцы, твои зубы подобны бесценному жемчугу в коралловом обрамлении. Твои брови – как крылья чайки.
Твои волосы подобны пылающему утреннему солнцу.
– Ты как всегда бесподобен в комплиментах, Егор-бродяга… – По голосу было непонятно, смеется воительница или плачет. – Особенно в последнем. Скоро мои волосы полыхнут без всякого солнца. Я видела, как это бывает. Трещат, скукоживаются, прилипают к облысевшей голове и продолжают гореть на ней. Не самое лучшее зрелище.
Народ на площади зашевелился. Егор повернул голову и увидел, что на эшафот поднимается палач: мужик дородный, широкоплечий, с волосатыми руками.
Капюшона на голове он не носил. Видимо, профессией гордился. Следом семенил мальчуган в белой полотняной рубахе и таких же штанах, заправленных в какие-то обмотки. Не заработал еще на обувь, подмастерье. На плече малой тащил два факела. Пока еще не запаленных.
Палач осмотрел веревки, проверил петли. Встал за спинами приговоренных. Тем временем сюда же поднялись двое солидных бюргеров в длинных коричневых сюртуках, встали с краю. Скорее всего, они олицетворяли здесь власть и правопорядок.
Последним взбежал молодой человек, еще безусый и безбородый, однако уже с золотой цепью на шее, в бархатных штанишках, вельветовой куртке с прорезями, в которых просвечивала атласная подкладка. На голове – синий берет с пером. Он покосился на бюргеров, дождался кивка, развернул длинный свиток и стал пронзительным звонким голосом зачитывать приговор.
– Друг мой, сделай милость, – обратился к Хафизи Абру Вожников.
