— Ты знаешь, кто я?
— Нет, — простодушно ответил я, но сумку в указанное место поставил.
— Ренис из «Стальных Волков». Хотя лучше тебе этого не знать. Эй, Старый, — он обратился к сидевшему у костра оборванцу: — Открой сумку, посмотри, что там, — тут же повернулся ко мне, светя в лицо фонарем, и спросил с прищуром: — Куда ты, дряхлый урод, шел? Что тебе здесь надо?
— Домой к себе, — я хмуро наблюдал, как Старый ковыряется в моей сумке, извлекая свернутую кожанку. — Живу там, — я кивнул в темноту, — в пустом доме вместе с Танечкой.
— Шмотье откуда такое? — с подозрением спросил Ренис.
Я замялся. Разумеется, намеренно. Ответ у меня давно был готов. Потом как бы нехотя признал:
— Стянул. Эрмик стоял на Желязниковской. Дверь открыта. Ну взял я. А чего добро без присмотра кидают, — не нравилось мне, что разговор этот может затянуться.
Убрать этого мерзавца прямо сейчас? Слишком велик риск, что он успеет закричать. Если не он, то кто-то из этих двух оборванцев вполне могут с перепуга.
И тогда вся моя затея накроется.
— В общем, давай, урод, иди отсюда. Сумка конфискована, — заключил Ренис и выключил фонарь.
Чтобы не тянуть время, я спорить не стал. Понуро опустил голову, сглотнул обиду и было пошел в сторону канальи.
— Куда, сука, прешься! — тут же остановил меня окрик. — Возвращайся откуда пришел."
"А вот этот поворот мне совсем не нравился. У меня не было времени чтобы снова искать обходные пути. Я послушно повернулся, активируя в правую руку «Хватку Смерти», поднял ее одновременно указывая на железнодорожную ветку, которая виднелась за спиной «волка» и спросил:
— Так можно? Меня Танюша ждет.
Пожалуйста, господин…
Великий Ренис ответить не смог: невидимая рука проникла в его горло и резко сдавила трахею, пережала ее так, что не мог вырваться даже хрип. Грозный волчара не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он судорожно схватился за горло и побледнел. От ужаса, непонимания происходящего, его глаза выкатились точно у лемура.
Перед смертью он все-таки смог издать негромкий, жалобный хрип. Неловко взмахнул руками и, глядя на ухмылку на моем лице, упал едва ли в костер.
Оба бездомных вскочили, испуганные происходящим.
— Боги! Ему, наверное, плохо, — сказал я, торопливо подходя.
— Наверное, сердце, — всполошился тот, кого Ренис называл Старым.
— Тише, тише, — успокоил я его, — а то его дружки услышат. Подумают, что вы с ним что-то сделали.
