Выбей мне на сердце печать того, что я сделал тебе больно, выбей её словами. И такими, чтобы я твою боль чувствовал всегда и помнил о том, что нет ничего хуже чем жизнь без тебя.
Эпилог
Олег
Декабрь
— Ооооо, ты видел, как перекосило Лукину? — с жаром прошептала Вика, утыкаясь меня носом в ворот пальто. — Ооо, Олег, ты видел, как её перекосило?
А сейчас она зло хохотнула и запрокинула лицо к снежному небу.
— Я видел, потому что ты взяла эту награду. Самый. Быстрый стартап двадцать пятого года, — усмехнулся я и притянул жену к себе поближе, хотя официально не жену, хотя официально мы все ещё были в разводе, и некоторые прям так удивлялись, как это так мы в разводе, а все равно вместе.
Объяснять было долго и лениво, мне уже было плевать в разводе мы, в браке. Потому что я боялся и трясся каждый день от того, что может что-то измениться, от того, что я могу что-то не так высказать, я могу что-то не так сделать.
Я получил самую лучшую прививку от любого рода предательства.
Без неё полгода.
— И тебя не смущает, что это я взяла первое место, — спросила Вика, поднимая на меня глаза.
Я улыбнулся. В её зрачках блестели фейерверки и салюты. Переливалось северное сияние.
Нет, меня не бесило, что она взяла первое место, я ей гордился."
"Я гордился этой маленькой хрупкой женщиной, которая танцующей походкой поднялась на сцену и забрала тяжёлую фигуру, которая свидетельствовала о том, что за этот год лучший бизнес проект принадлежал ей.
Я видел, как она нервничала перед этой премией, я видел, как она переживала.
Иногда, не зная, как правильно себя вести, вылетала ко мне в спальню в одних маленьких безумно крошечных кружевных трусиках, упирала руки в бока, топала ножкой и говорила:
— Нет, но, с другой стороны, кто, кроме меня, может взять её?
Я щурил глаза, качал головой.
Кроме неё никто не мог взять.
Она была ужасно сильной и невероятно слабой, той самой, которую мама в пять лет поднимала на руки во время снегопада в декабре.
Той самой, которая, стискивая зубы, выбиралась из отчаяния и боли после выкидыша.
Той самой, которая ещё летом сидела у меня в квартире на Пархоменко и, давясь собственной болью, дарила мне шанс.
Другая бы не смогла, сил бы не хватило.
Другая бы испугалась.
А моя Вика смогла.
Я почему-то в один момент понял, что по-прежнему оставался для неё самым главным человеком, самым мужественным человеком, самым сильным. Но чтобы понять это, мне пришлось полгода самому жить в аду и её вести по нему.
И за это я себя ненавидел.
