Я поворачиваюсь и вижу, что он стоит в дверном проеме.
– Прости, что подслушал. Решил проверить, как ты тут.
– Ничего страшного. Заходи, – говорю я. – Элизабет, это Руфус, мой… Мой Последний друг. – Я надеюсь, что он и правда только хотел меня проведать, а не зашел попрощаться и предложить разойтись и пойти каждый своей дорогой.
Руфус прислоняется к стене, скрестив руки на груди.
– Так что там с предложением руки и сердца?
– Мама дважды ему отказывала. Папа говорил, ей нравилось казаться неприступной.
Когда она узнала, что беременна мной, папа встал перед ней на одно колено в ванной, а мама улыбнулась и сказала «да».
Как же мне нравится эта история.
Я знаю, меня там не было, но с годами я создал в своей голове отчетливое воспоминание. Не знаю точно, как выглядела та ванная, ведь дело было еще в самой первой квартире родителей (размером с коробку из-под обуви), но папа всегда говорил, что стены были цвета «приглушенной позолоты», читай: жухлого желтого. А еще он говорил, что плитка на полу была черно-белой, как шахматная доска.
В папиных рассказах мама для меня оживает. Например, в этой истории она смеется и плачет, говорит, что просто не хочет, чтобы я родился бастардом, ведь семья у нее традиционная. Для меня в конечном счете это не имело бы никакого значения. Вся шумиха вокруг законнорожденности – такая глупость.
– Милый, я бы очень хотела разбудить его ради тебя. Правда.
Жаль, что жизнь не дает нам возможности открутить стрелки назад, как на часах, когда нам нужно больше времени.
– Можно я минут на десять останусь с ним наедине? Кажется, я знаю, как с ним попрощаться.
– Не торопись, чувак, – кивает Руфус. Я удивлен его щедрости.
– Нет, – говорю я. – Дай мне десять минут, а потом приходи за мной.
Руфус кивает.
– Конечно.
Элизабет кладет руку мне на плечо.
– Я буду в регистратуре на случай, если тебе понадоблюсь.
Элизабет и Руфус уходят и закрывают за собой дверь.
Я беру папу за руку.
– Пришло время в кои-то веки мне рассказать тебе историю.
Ты всегда просил, едва ли не умолял меня больше рассказывать о жизни, о том, как прошел день, но я всегда замыкался и уходил от разговора. Но теперь мне ничего не остается, кроме слов, и я скрещиваю пальцы на руках, ногах и черт знает где еще в надежде, что ты меня слышишь. – Я сжимаю его руку и мечтаю, что сейчас он сожмет ее в ответ. – Пап, я…
Меня с детства учили быть честным, но правда иногда бывает слишком сложной.
