Ты, говорит, руку мне не подаешь, за столом не ухаживаешь… А сама с негром сбежала. Он ей покажет этикет! Я из-за нее в горы-то подался. Раны зализывать.
— Ну и как? Помогло?
— Какое там! Придурков везде хватает. На Луну, что ли, бежать?
— Не далековато?
— Если бы ты знал, мужик, как мне люди надоели! Я бы в космос полетел… один. На большом-большом корабле. И чтобы никого вокруг — только звезды. Так бы летел, летел… просто вдаль, в никуда… Вот это был бы кайф!
Пока они добрались до петляющей между камней горной тропы, Голдин рассказал Марату всю свою нехитрую биографию, которую его друзья — приятели уже знали наизусть.
Новый слушатель пришелся очень кстати. Он не перебивал, не задавал глупых вопросов и не смеялся.
— А ты мировой мужик! — восхитился Женя. — Я рад, что пошел с тобой. Меня уже никто слушать не хочет. Гады! Паразиты! Им бы только водку жрать да анекдоты травить! Эх, когда душа болит, и водка не помогает…
— Наркотики пробовал?
— Пробовал… — признался Голдин.
— Дорогое удовольствие. Мне не по карману. А воровать и разбойничать я еще не научился.
— Понравилось?
— Чему там нравиться? Глюки ловить? Их и так хватает. Жизнь — это, брат, самый тяжелый наркотик…
Слово за слово, Марату удалось перевести разговор на членов общины.
— Врагу не пожелаю с ними тусоваться! — возмущался Голдин. — Как вспомню ихние рожи, блин! Век бы не видать. Иду только ради тебя, брат. Уму не постижимо, как они умеют до печенок достать! Если бы ты их базар послушал… «белочка» и то лучше.
Ей-богу! Веришь?
— Ara, — кивал Марат. — А чем они занимаются?
— Разной фигней. То медитируют… то ругаются. Иногда как начнут спорить, — спасайся, кто может! Только что не дерутся. Особенно Криш любит орать. Это кореш мой, еще по армии. Сам маленький, тощий, юркий и злой, как церковная крыса. Белыч из них самый нормальный, хоть и бывший поп. Жует себе да жует, как корова.
— Белыч это кто?
— Толстяк… Он безобидный, только жрет немерено. Раньше был семинаристом: на батюшку учился.
Не потянул. Мечтает искоренить свои несовершенства. Алчность, похоть, обжорство и гордыню! Затем и живет в общине. Как только искоренит — сразу, значит, в рай. Прямиком!
— Понятно.
— Если бы! — захохотал Голдин. — Я с ними сколько жил, столько удивлялся. Нелюди, а паяцы. Ничего своего — ни лиц, ни поступков, ни слов, — все напускное. Я вот дурак и не стыжусь этого. Не всем же быть мудрецами. Простой народ тоже нужен.
