— Мне привез ее сыщик! Сергей! Он нашел ее в вашем шалаше!
— Шалаше?!
— Да! Она была спрятана в земле, в маленьком тайнике! Сыщик отдал ее мне, и больше я ничего не знаю!
Она тихо заплакала, и Кирилл чуть опустил пистолет. С минуту он смотрел на Вику, скорчившуюся возле стены, и совсем забыв про ту, что стояла молча в нескольких шагах от него, а потом негромко рассмеялся.
От неожиданности Вика подняла голову и недоверчиво уставилась на него. Кирилл продолжал смеяться, и это была горькая, злая, недоверчивая насмешка над самим собой и над тем, как все сложилось.
— Ты дура, да? — спросил он, брезгливо рассматривая ее. — Столько лет… так ничего и не поняла? Это я ее убил! Понимаешь? Я!
— Кого?! — выдохнула Вика.
— Ту стерву, из-за которой Сенька пошел срок мотать! Орала она громко, вот я и не сдержался.
Девчонка заорала так, что у него заложило уши от ее визга, и Кирилл слегка приложил ее — без особой злобы, просто чтобы пришла в себя.
— Услышат… — проскрипел сзади Сенька.
— Нет здесь никого. Слышь, ты, нервная, снимай шубу."
"Он ведь и не особенно разозлился на нее за этот истошный вопль. Но когда она остервенело вцепилась ему в лицо и снова завизжала как драная кошка, Кирилла окатила волна страшного, непереносимого бешенства, и он, выхватив нож, ударил ее с силой туда, где уже расстегнутая наполовину шуба расходилась, открывая что-то белое, кружевное, вызывавшее в памяти редкие слова вроде «батист» или «гипюр». Визг словно надломился, и она, не издав даже стона, свалилась им под ноги.
Кирилл стоял и тупо смотрел, как по этому белому, кружевному стремительно расползается, словно красные чернила по промокашке, ее кровь. Он перевел взгляд на лицо девчонки — оно на глазах бледнело. Она упала в сугроб, и задранный вверх подбородок торчал из снега так, что сразу становилось ясно: то, что случилось, необратимо.
— Твою мать… — потрясенно охнул сзади Сенька. — Кирюх, да ты ее кончил.
Они даже не стали оттаскивать тело в сторону — разделали ее прямо там, выгребли все, что было при ней.
Кирилл никогда не видел, чтобы баба таскала на себе столько драгоценностей. Целую тонну, не меньше! Перед тем как уйти, Кручинин бросил взгляд на застывшее мертвое лицо, и мысль его заработала.
— Если нас возьмут, скажешь, что это ты ее, — сквозь зубы бросил он Головлеву, когда они быстрыми шагами, но не переходя на бег, уходили дворами и переулками.
— Чего это? — вскинулся тот.
