А что он сделал-то? Подумаешь, обнял и попытался поцеловать! Нашлась недотрога…
Потом-то он пытался перевести все в шутку, но она с таким презрением смотрела на него, что Данила отступил.
Однако от своих планов в отношении Таньки не отказался. Ее сопротивление только раззадорило его. Теперь он не на шутку загорелся идеей приручить норовистую вороную кобылку, подчинить ее своей воле, заставить ее смотреть на него с обожанием и любовью, с тем жадным чувством, какое он часто ловил в глазах своих временных женщин. Прохоров был уверен, что, подпусти Татьяна его чуть поближе, и она сама поймет, какое сокровище теряет.
Пусть он не смог сразу произвести на нее впечатление, но он это непременно исправит, нужен лишь подходящий момент!
Ему потребовалось не так много времени, чтобы он наконец осознал: подходящего момента не будет. Самый чувствительный удар девчонка нанесла ему, обозвав надоедливой деревенщиной, хотя родился, вырос и работал Данила в промышленном районном центре, а в Голицыно приезжал лишь время от времени летом, так же, как и она.
Это оскорбление всколыхнуло в нем чувства, которых он в себе и не подозревал. Деревенщина, значит! Самым мягким, что досталось Татьяне в ответ, было «наглая московская сучка», но Танька даже не покраснела — только взглянула так, будто Прохоров лишь подтвердил ее мнение о нем, и ушла, брезгливо подавшись в сторону от него. Уязвленный и озлобленный, Данила сплюнул ей вслед и потом до вечера не мог успокоиться, искренне сожалея, что Танька — не парень, до того ему хотелось избить ее.
Злоба надолго осела в его душе, а вместе с ней и еще что-то — странное чувство глухой тоски, от которой он не спасался даже выпивкой.
Эта восемнадцатилетняя городская соплячка его не хотела. Она его оскорбила, хотя он не дал ей никакого повода и был с ней вежлив! Даниле было бы проще, если бы он больше не видел Татьяну, но именно в тот год умер дед, и бабушке требовалась помощь, а потому он приезжал в Голицыно каждые выходные, и всякий раз, словно по заказу, натыкался на девчонку, возившуюся с младшим братом, дурачком.
И всякий раз, когда они встречались глазами, ему казалось, что она бросает ему вызов и смеется над ним.
Молчание нарушила Татьяна, внезапно рассмеявшись коротким нервным смешком:
— Ты поговорить хотел, кажется? Вот и поговорили. А теперь проваливай.
Данила собирался что-то ответить, но тут за окном проехала машина, освещая фарами песчаную дорогу, Татьяна обернулась на звук и приглушенно вскрикнула.
