К ней не подходило это слово, которым все чаще в последнее время называли девушек-моделей, одинаковых, как телевизоры, или таких женщин, как его бывшая жена.
— Алиса…
— Я никогда не оставлю своего мужа, — наконец сказала она невыразительным голосом.
— Да мне плевать на твоего мужа! — взорвался Максим. — Я тебе о другом говорю!
Алиса обернулась, и тонкие загорелые руки взметнулись, словно она пыталась остановить слова, которые он собирался произнести. От этого беспомощного, которые детского жеста Максим Белоусов неожиданно смешался и закончил совсем не так, как хотел:
— Так больше нельзя…
— Мне пора.
— Это прозвучало так завершенно, словно она не собиралась больше говорить ни слова.
Максим пару секунд смотрел на нее, затем покачал головой.
— Ладно. Пойдем, я тебя провожу.
— Макс, здесь один пролет!
— Я тебя провожу, — раздельно повторил он. — Пойдем.
Они молча спустились и встали возле двери, освещенной подрагивающим светом старой дребезжащей лампочки. Алиса достала ключи, позвенела связкой.
— Спасибо тебе, Макс. Мне правда пора.
Ключ провернулся, рыжие волосы мелькнули в темноте коридора, и дверь закрылась с извиняющимся скрипом.
Максим услышал, как в глубине квартиры крикнули: «Мам, пап, это я! Вы уже спите?», стиснул зубы и в ярости ударил кулаком в стену.
Когда начальник службы безопасности по фамилии Туканов вышел из кабинета, у него было ощущение, будто Кирилл Кручинин щелкнул клыками ему вслед. Он поторопился закрыть за собой дверь, потому что была у Туканова маленькая, но весьма неприятная фобия: не любил поворачиваться спиной к собственному шефу.
Иногда про себя он звал Кручинина вурдалаком — но только тогда, когда никто не мог подслушать его мысли.
Сейчас Кирилл и в самом деле был похож на вурдалака. Последние две недели он очень мало спал, много сидел перед компьютером и постоянно курил. Первую чашку кофе он выпивал рано утром — умница Алиса готовила ему прекрасный кофе, очень крепкий и сладкий, — а вторую сразу по приезде в офис, и этого хватало на три часа.
Потом приходилось пить все больше и больше кофе, уже не чувствуя его вкуса, лишь ощущая на себе краткосрочный эффект. К тому же у него побаливала голова — нехорошо так побаливала, противной тянущей болью, разраставшейся за правым виском где-то в глубине черепа. Когда у Кирилла начинался приступ, ему казалось, что голова его увеличивается в размерах в два раза, раздувается, как шарик, — специально, чтобы было чему болеть.
