Настоящий дурак! Вот зачем начудил? Зачем?
Поток моих эмоций не остановить. Он прорывается наружу, но дышать становится легче.
Семён тоже обнимает меня крепко и держит, не отпускает. Поглаживает ладонью спину, чуть укачивает, как будто я маленькая.
— Привет, братишка, каково там на нарах? — стебёт Вера у меня за спиной. — Кто в хате был смотрящий? Наколки покажешь?
— У тебя глубокие познания в тюремной иерархии, Вера. Вы с профом сменили локацию? — отбивает ей Семён, ухмыляясь.
Сестра в ответ показывает ему средний палец с самой милой и лучезарной улыбкой, которую я только видела.
А мне хочется рассмеяться. Захохотать от облегчения. Я понимаю, что вряд ли вопрос решён уже окончательно, но если его выпустили, пусть даже под залог и подписку о невыезде, это уже хорошо.
— Я провёл ночь в обезьяннике, меня только утром должны были отправить в СИЗО. Но батя успел раньше, — он присаживается за стол и берёт кусок моей пиццы. Откусывает и смачно жуёт, закатив глаза. — Вкусно!
— Ты жрёшь так, будто отсидел на хлебе и воде лет пять, — идентично закатывает глаза в ответ Вера.
— Зато ты жрёшь, как будто всё время сидишь, — парирует ей Семён громко и вкусно отпивая мой кофе. — Вот Адамовну я есть заставил, она умница, да, детка?
Я чувствую себя растеряно. Оказываюсь не совсем готова к столь откровенной беседе в присутствии ещё кого-то, кроме нас двоих. Просто, наверное, я привыкла, что мы прячемся, скрываем свои отношения, а тут вдруг “детка” в кафе.
— Расслабься, Василина, — он притягивает меня к себе и целует в шею.
— Ты не за кафедрой. И это просто моя сестра.
Смущённо улыбаюсь и опускаю глаза. Не могу ничего с собой поделать. Мы и с Пашей никогда не вели себя так вне дома. Да и дома тоже. А Семён такой свободный, такой откровенный в проявлении своих чувств.
Но Веру, кажется, удивить сложно.
— Ладно, поехали мы, — он доедает пиццу, решительно берёт меня за руку и встаёт. — Вера, спасибо, что подкинула Адамовну. Профу-задроту привет.
— И ничего он не задрот, — выстреливает фак с розовым ногтем Вера.
— Да все эти препода задроты, — отмахивается Семён, а когда я уже набираю воздух в лёгкие, чтобы праведно возмутиться, он притягивает меня к себе за шею. — Не бузи, малыш, ты тоже задрот. Но я над этим работаю."
"И окончательно гасит моё возмущение поцелуем.
Я сначала вся напрягаюсь. Никогда не целовалась в общественных местах, для меня такое поведение всегда было верхом неприличия. Но Радичу, кажется, плевать на всё и всех.
